Стефан Кларк - Англия и Франция: мы любим ненавидеть друг друга. Стефан кларк англия и франция


Стефан Кларк - Англия и Франция: мы любим ненавидеть друг друга

Когда пирожные совсем даже не пирожные?

Очень скоро теория Томаса Пейна о том, что лично королю ничего не угрожает, получила кровавое опровержение. Двадцать первого января 1793 года Людовика XVI провезли по улицам Парижа в простом экипаже и гильотинировали на площади Революции (ныне это площадь Согласия), а его прощальные слова утонули в барабанном бое и истошных воплях толпы, которая жаждала зрелища. Шестнадцатого октября за ним последовала Мария-Антуанетта, осужденная за государственную измену и (кто бы мог подумать) за инцест. Ее не удостоили прогулки в экипаже, и она ехала на казнь в позорной телеге, сопровождаемая улюлюканьем и насмешками толпы.

Сегодня многие французы видят в Марии-Антуанетте скорее жертву революции, а не одну из ее причин. Им жаль австрийскую девушку, которую в четырнадцать лет выдали замуж по политическим соображениям за французского принца-импотента, а потом держали в золотой клетке, пока ее муж бездарно правил страной. Но в те времена ее считали заносчивой потаскухой, возмущались, что она, иностранная принцесса, наряжаясь пастушкой, резвится на своей игрушечной ферме в Версальском парке, меж тем как по соседству настоящие крестьяне умирают от голода.

Все это, возможно, и объясняет природу слуха о тех злосчастных пирожных - будто у королевы вырвались неосторожные слова: "Пусть едят пирожные", когда она услышала, что у парижан нет хлеба и они устраивают голодные бунты. Действительно ли она так высказалась, мнения расходятся, хотя одно можно утверждать наверняка: что бы ни сказала Мария-Антуанетта, это точно было не про пирожные. Здесь налицо самый худший в истории пример неточности перевода. Это все равно, что перевести vive la difference[86] как "пусть живет разница". В общем, полная чушь.

На самом деле фраза, которую ей приписывают, звучала так: "Пусть они едят бриоши", и тут требуется небольшое пояснение. Бриошь - это хлеб аристократов, выпеченный с добавлением яиц, сливочного масла, сахара и молока.

Если она и вправду так сказала, кто-то мог решить, что по ее голове топор плачет, ну или хотя бы бриошь. Неувязка в том, что вряд ли она вообще говорила нечто подобное, ведь эту фразу впервые привел в автобиографической книге философ Жан-Жак Руссо.

В своих "Признаниях" Руссо рассказывает историю о том, как он работал домашним наставником детей некоего мсье де Мабли и влюбился в местное белое вино - настолько, что зачастую припрятывал бутылочку, чтобы тайком опустошить ее у себя в комнате. Но он никогда не мог пить без закуски. "Где же мне взять хлеба?" - ломал он голову. Таскать багеты было неудобно, а если попросить кого-то из слуг купить ему хлеба, хозяин может оскорбиться. Наконец, как пишет Руссо, "я вспомнил слова одной королевской особы. Когда ей доложили, что у крестьян нет хлеба, она удивленно проговорила: "Тогда почему они не едят бриоши?"". Руссо совершенно не смущает политНЕкорректность этой истории. Все закончилось тем, что он стал ходить в булочную за бриошами, и это, вероятно, было естественно для хорошо воспитанного молодого человека, который мог себе позволить питаться качественными продуктами.

Все дело в том, что писал Руссо о событиях 1736 года, то есть о том, что происходило за девятнадцать лет до рождения Марии-Антуанетты, и, возможно, фраза про бриоши принадлежала жене "короля-солнца", принцессе Марии-Терезе, дочери короля Испании Филиппа IV. В это как раз легко поверить, так как двор Людовика XIV был совершенно оторван от реальности и славился своими остротами. Для шуток годилось все [87].

Какой бы ни была правда в этой истории про пирожные/ бриоши, следует заметить, что автобиография Руссо была опубликована в 1782 году, за семь лет до революции, но именно она стала источником неверно истолкованной цитаты, когда народ кинулся сочинять гадости про Марию-Антуанетту. Как мы уже знаем, это были времена, когда слухи порождали бунты и массовые убийства. Так что хлесткую фразу с удовольствием подхватили, и она надолго приклеилась к Марии-Антуанетте, чего, к сожалению, нельзя сказать об ее голове.

День пастернака

Однако стыдно думать о Французской революции только лишь как о долгой череде кровопролития и разрушений. Среди властолюбцев было немало настоящих новаторов, которые воспользовались шансом переустроить всю общественную систему.

Помимо введения метрической системы мер, самой радикальной из новых идей был революционный календарь, на редкость бредовая схема, предусматривающая новое летосчисление и призванная перекроить календарный год в привязке к французской жизни. Эту затею изначально ждал провал, по причине, о которой мы сейчас узнаем, - но в чем-то оппоненты старого календаря были правы. В конце концов, некоторые месяца года были неправильно названы на латыни: сентябрь стал девятым месяцем, а октябрь - десятым, - что за путаница для школьников, изучающих мертвые языки?[88] И какой смысл в месяцах разной продолжительности и католических глупостях насчет семидневной недели?

Революционеры подумали, что пора избавиться от этого хлама и начать все с нуля.

Новый календарь разработал типично французский коллектив: два математика и два поэта. Математики сделали самую черную работу, решив, что год должен состоять из двенадцати месяцев по тридцать суток в каждом. К счастью, умея считать, они быстро сообразили, что этого недостаточно, и после 360 суток ввели пять (в високосном году шесть) "дополнительных" суток - с тем, чтобы французы шли в ногу с природой.

Поэты переименовали дни и месяцы, использовав названия французских растений, животных и инструментов для обозначения дней, а месяца рифмуя тройками. Зиму, например, они разделили на nivose (нивоз, месяц снега), pluviose (плювиоз, месяц дождя) и ventose (вантоз, месяц ветра). С днями получилось еще сложнее: поэты не хотели привязываться к привычным понедельнику, вторнику, среде и т. д., поэтому присвоили каждому дню года свое имя. Скажем, осенью был день пастернака (30 сентября), и тыквы (8 октября), и баклажана (17 октября), и лопаты (20 декабря). Весной, 8 апреля, был день улья, 4 мая - день тутового шелкопряда. Все очень живописно, но на практике…

"Какой сегодня день?"

"Пастернак…"

"Мерси".

"Хотя нет, постой-ка, а может, морковь? Или редис?"

Однако не в этом состоял роковой изъян идеи. Революционные недели должны были состоять из десяти дней, и вовсе не надо быть математиком, чтобы догадаться, что это автоматически сокращает количество выходных, а вот это проделывать с французами не рекомендуется. Чтобы как-то сгладить столь щекотливый момент, правительство объявило, что "воскресенье отменяется во имя революционной идеи". Кроме того, пять-шесть праздников в новом календаре - это было ничто в сравнении со старыми добрыми католическими днями святых. Народ, конечно, с большой радостью порубил несколько священников, но терять свои кровные церковные праздники никому не хотелось.

Так что для французов стало огромным облегчением, когда в 1805 году Наполеон отменил революционный календарь и восстановил нелогичную старую систему, добавив в качестве бонуса новый праздник - 14 июля, который иначе носил бы довольно хилое название "День шалфея".

Французы снова опасны

Что бы бритты ни думали по поводу Революции, Франция не позволяла им расслабляться.

В ноябре 1792 года высший законодательный и исполнительный орган Франции, теперь уже Конвент, выпустил эдикт о братстве, призывающий угнетенных субъектов всех европейских монархий к восстанию и свержению своих правителей. Конвент декларировал, что готов оказать помощь гражданам любой страны, решившим "обрести свободу". Понятное дело, монархи Британии, Пруссии, Голландии и Испании без энтузиазма восприняли это публичное приглашение к бунту, а 1 февраля 1793 года (иначе - в день брокколи, двенадцатый день плювиоза, в год первый) Франция еще яснее обозначила свою позицию, объявив войну Британии.

Был принят новый закон, обязывающий каждого дееспособного и неженатого мужчину вступить в революционную армию. Как и следовало ожидать, это вызвало ажиотаж в брачном бизнесе, поскольку холостяки кинулись жениться на ком ни попадя. Говорят, что французские вдовы никогда еще не были так счастливы. Но все равно около полумиллиона мужчин встали под ружье, и, хотя многие из них вскоре дезертировали или открыто восстали против своих офицеров, Франция по-прежнему являла собой грозного противника.

Британия неожиданно столкнулась с тройной французской угрозой. Мало того что предстояла война с революционной Францией, беспокойство внушали и 70 000 беженцев-роялистов, в то время как Париж активно подстрекал британцев к революции.

Британия не могла доверять французским беженцам, отчасти из-за того, что они - французы, но еще и потому, что самые знатные их представители - граф д’Артуа (внук Людовика XV) и его сын, герцог де Берри, - были законными членами династии Бурбонов, то есть семьи Людовика XIV, который буквально разорил Британию своими войнами. Поэтому Питт и его правительство протолкнули через парламент "Акт об иностранцах", вынуждающий французских эмигрантов регистрироваться у мирового судьи, тем самым устанавливая для них что-то вроде не ограниченного временным пределом испытательного срока.

profilib.net

Стефан Кларк - Англия и Франция: мы любим ненавидеть друг друга

Как бы то ни было, однажды после дневной охоты Генрих вернулся к Матильде и Жоффруа, в замок Шато де Лион в Нормандии (не путать с городом Лион в Центральной Франции), уселся за стол и принялся за свое любимое кушанье - жареных миног. Это уродливые, похожие на угрей существа с ртами-присосками и острыми зубами, которыми они прокалывают живот своих жертв и высасывают внутренности. Сегодня миноги уже почти вымерли из-за своего пристрастия к чистой речной воде, но в Средние века слыли деликатесом, и город Глостер на каждое Рождество присылал монарху пирог с миногами. Генрих обожал миног, несмотря на их уродство, и в тот вечер, 1 декабря 1135 года, говорят, так "переел миног", что умер от обжорства.

Интересно, что в официальной французской версии это событие представлено несколько иначе: вроде бы Генрих съел lamproies avariées, испорченные миноги. Похоже, французам просто не понять, как можно переесть деликатеса. Впрочем, учитывая особую жестокость тех времен, резонно задаться вопросом, не содержалось ли в еде Генриха лишних ингредиентов - скажем, небольшой дозы яда.

Как только отошел в мир иной ее отец, Матильда обратилась к английским баронам за разъяснением, можно ли решить гендерную проблему престолонаследия так, чтобы она могла занять трон - как королева или же как регент своего сына. Некоторые бароны присягнули на верность Матильде, но в конечном итоге против нее сыграл брак с анжуйцем - те всегда конфликтовали с нормандцами, - и трон получил один из племянников Генриха - Стефан, граф Блуа и Булони, французский внук Вильгельма Завоевателя.

Стефана уж никак нельзя назвать великим правителем. На самом деле ему удалось потерять не только связь Англии с Нормандией, но и английский трон. Похоже, ему недоставало той самой крови Завоевателя. Отец Стефана, Этьен-Анри, был известным трусом. Он дезертировал из армии крестоносцев во время осады Антиохии [25] в 1098 году, чем привел свою жену в такую ярость, что она тотчас отослала его обратно на Средний Восток, где его и убили в 1102 году. В общем, для средневекового короля не образец для подражания.

К несчастью для Стефана, Матильда и ее муж, Жоффруа Анжуйский, не собирались сдаваться без боя. В 1139 году Жоффруа начал планомерную кампанию по истощению Нормандии, в то время как Матильда собрала армию анжуйцев для похода на Англию, базируясь в Глостере - столице миног.

Жестокая борьба между дамой из Анжу и господином из Блуа развернулась на британской земле. Война между Матильдой и Стефаном, которая вошла в историю как период Анархии, дала авторам "Англосаксонских хроник" последний шанс (летопись завершалась 1154 годом) поупражняться в злобных выпадах против иностранцев. В записях, относящихся к 1139 году, хронист с грустью сообщает, что обе группировки французских политических дельцов похищали английских "крестьян и крестьянок, бросали их в тюрьмы, отнимали золото и серебро, подвергали неописуемым пыткам". Хотя он и называет пытки "неописуемыми", ему удается достаточно подробно изложить суть дела:

"Их подвешивали за большие пальцы рук или за голову, поджигали ступни; головы обматывали колючей проволокой, стягивая ее, чтобы шипы впивались в мозг… Некоторых помещали в ящик, короткий, узкий и полый, набивали его острыми камнями, вдавливая в них человека, чтобы они переламывали ему кости… Я не могу и не в силах перечислить все ужасы и пытки, которым подвергали несчастных на этой земле".

Конфликт уносил столько жизней, что в итоге обеим сторонам пришлось прийти к соглашению: Стефан продолжит править Англией, но после его смерти трон отойдет сыну Матильды, Генриху (внуку Генриха I). Это был хрупкий компромисс, мало кого он устраивал, и, как пишет в своей "Краткой истории Англии" Дж. М. Тревельян, "Англии несказанно повезло, что он [Стефан] умер на следующий год".

Хочешь поссориться с соседом - кради у него жену

Будущий Генрих II, едва родившись, автоматически стал наследником могущественного Анжуйского графства (благодаря тому, что имел отцом Жоффруа), а также Нормандского герцогства и английской короны. В девятнадцать лет он расширил свои владения новыми землями, женившись на Элеоноре Аквитанской. Опять же благодаря специфическому пункту в анкете соискателя престола о наличии выпуклого детородного органа, Генрих стал герцогом обширных и очень богатых французских территорий - Аквитании и Гаскони, - протянувшихся от Бордо до границы с Испанией.

Этот союз был не только выгодным - его можно считать удачным антифранцузским политическим маневром.

Всего несколькими неделями ранее Элеонора была королевой Франции, женой Людовика VII. Она добилась расторжения брака, мотивируя это тем, что Людовик не произвел на свет наследников мужского пола и, как ей подсказывало чутье, не собирался этого делать, поскольку, тонко заметила она, "он больше монах, чем муж". Как только брак был аннулирован, тридцатилетняя Элеонора сделала предложение юноше Генриху которого, как она точно предсказала, ожидало блестящее будущее. Несомненно, эта высокая, красивая, хорошо образованная женщина знала, чего хочет, и знала, как это получить. К тому же она успела проверить родословную Генриха, переспав с его отцом.

В результате в 1154 году, после того как король Стефан умер, Генрих (теперь уже двадцатиоднолетний) добавил новый титул - король Англии - в свою и без того перегруженную визитную карточку, и теперь под его властью оказалось больше "французских" земель, чем у Людовика VII. Если взглянуть на карту Франции того времени, можно увидеть, что домены Генриха и Элеоноры солидным пластом покрывали всю западную часть страны, захватывая почти все северное побережье и спускаясь вниз через центр Франции, оставляя за пределами разве что Париж. Для сравнения, территории Людовика VII на карте напоминали вытянутые лягушачьи лапки - от запада Кале, вниз через Париж и дальше к Средиземному морю. Становится совершенно понятным, кто правил Францией в те дни, и это был не французский король.

Генрих II - первый английский король из рода Плантагенетов, обязанного своим названием ветке дрока (латинское название растения planta genista), которой его отец Жоффруа имел обыкновение украшать свою шляпу. И как Плантагенет Генрих стал основателем династии, которой предстояло править Англией в течение 330 лет. Этого он знать, разумеется, не мог, но все равно действовал так, будто закладывал фундамент на века.

Он укротил капризных баронов как в Англии, так и во Франции, разрешая им откупаться от военной службы, что позволило ему содержать профессиональную армию наемников. Он ввел суды присяжных, и это означало, что, по крайней мере, на слушаниях будут учитывать доказательства, а не просто заставят обвиняемого ходить босиком по раскаленным углям и объявят виновным, если у него на ступнях вздуются волдыри. Возможно, памятуя о своем деде и миногах, Генрих был щедр к голодающим, перераспределяя в их пользу десятую часть всего продовольствия, что поставлялось в его замки.

Позор, конечно, что французы одержали одну из своих самых блестящих побед - хотя и малоизвестную, - когда опорочили доброе имя короля Генриха.

Убийство в соборе

Пятном на репутации Генриха II лежит убийство Томаса Бекета, архиепископа Кентерберийского. Впрочем, в защиту Генриха следует подчеркнуть, что не он один повинен в этой смерти. Об этом не так часто говорят, но отчасти вина лежит на Франции.

Обстоятельства убийства хорошо известны. В 1170 году Генрих во всеуслышание жалуется на Бекета, который отказывается уважать власть короля. Четверо королевских придворных воспринимают эту жалобу как руководство к действию и отправляются в Кентербери, где проламывают Томасу череп, забрызгивая его мозгами пол кафедрального собора.

Однако мало кто знает, что Томас Бекет провел предыдущие два года в ссылке во Франции, покинув Англию с тем, чтобы избежать подписания соглашения, которое могло бы ослабить влияние Церкви. Во Франции Томас был гостем Людовика VII, неудачливого любовника, которого отвергла Элеонора, ставшая женой Генриха. Можно себе представить, как Людовик коротал долгие средневековые вечера у камина, убеждая Томаса в том, насколько он прав в своем противостоянии безбожнику англичанину, укравшему чужую жену. Все это может объяснить, почему Томас по возвращении в Англию с еще большим рвением продолжает политическую борьбу с Генрихом.

Томас был настолько уверен в себе, что, по сути, сам спровоцировал собственное убийство. Ведь рыцари Генриха вошли в собор без оружия, они просто хотели, чтобы архиепископ пошел с ними и объяснился с королем. И только когда Томас, мягко говоря, "послал" их, они вышли из собора и вернулись с мечами.

Короче говоря, если бы Томас не провел два года за изучением искусства французской дерзости, он вполне мог мирно умереть в собственной постели - в конце концов, ему было уже хорошо за пятьдесят на момент убийства, - а Генрих II остался бы в памяти потомков исключительно как один из величайших английских королей, а не как убийца священника.

Фактически это убийство стоило Генриху больше, чем подмоченная репутация: оно стало одним из событий, приведших к его окончательному падению.

profilib.net

Стефан Кларк - Англия и Франция: мы любим ненавидеть друг друга

Францию крайне возмутило это обстоятельство, хотя все было ожидаемо, поскольку действующий Папа, Александр VI, он же Родриго Борджиа (да-да, из тех самых Борджиа [61]), стал понтификом по итогам выборной кампании, в которой были задействованы и политические лобби, и истеблишмент, и высокие обещания, и - как полагают - не обошлось без взяток. А Франция поддерживала конкурента Борджиа, расщедрившись аж на 200 000 золотых дукатов (по нынешним меркам, громадная сумма). Что ж, нет ничего удивительного в том, что Франция пролетела мимо одобренной Папой карты Нового Света.

Французы считали все это вдвойне несправедливым, поскольку, по их утверждению, именно они открыли Новый Свет задолго до Колумба. (Почему-то никому в голову не приходило, что коренные жители Америки могли открыть эти земли, а не прорасти в них, словно кактусы, да и никто не знал об экспедициях викингов в одиннадцатом веке. Они упоминались лишь в исландских сагах, но "Сага о гренландцах" еще не стояла на полках французских публичных библиотек. Может, просто потому, что во Франции пятнадцатого века публичных библиотек не было вовсе.)

В "Истории французской колонизации" издания 1940 года Анри Блэ ссылается на то, что церковь в Дьеппе еще в 1440 году была украшена мозаикой с изображением американских индейцев и что в городских архивах хранились записи моряков, которые бывали в Южной Америке, по крайней мере, за пятьдесят лет до Колумба. Мсье Блэ пишет, что по трагическому стечению обстоятельств все эти доказательства были уничтожены во время бомбежки Дьеппа англичанами в 1694 году. В общем, как всегда, виноваты англичане.

Тот же автор пишет, что "рыбаки из Байонна" (город на юго-западе Франции) издавна вели промысел китов на острове Ньюфаундленд у берегов Канады, но тут же все портит, упоминая, что они называли остров Баккалаос, а это название - производное от испанского названия трески. На самом деле эти рыбаки были басками, а не французами: это баски веками вялили и солили там рыбу, по понятным причинам сохраняя в секрете сведения о богатых рыбных запасах.

Мсье Блэ добавляет, что рыбаки из Нормандии, Бретани и Ля-Рошели тоже добирались до Канады за десятки лет до того, как Колумб пересек Атлантику, и делает вывод о том, что "французы приложили руку к этим великим открытиям. Только они держали в тайне свои путешествия…". Признаемся, что это был первый (и последний) случай в истории, когда французы не трубили о своих достижениях.

Как бы там ни было, синьор Борджиа, он же Папа Александр VI, издал буллу, признававшую за Португалией и Испанией право на владение Новым Светом. Можно усмотреть в этом легкую иронию судьбы, поскольку одной из диковин, привезенных обратно Колумбом, был сифилис - болезнь, которую потом подхватит греховодник Папа.

Генрих VII Английский, презрев недовольство Папы, снарядил экспедицию мореплавателя Джованни Кабото (тоже итальянец, как и Колумб), изменив его имя на Джон Кэбот, чтобы его открытия более убедительно звучали по-британски. В 1497 году Кэбот исправно "открыл" Северную Америку (Колумб не продвинулся севернее Карибского моря), хотя, наверное, помахал рукой баскам, когда прибыл на Ньюфаундленд - если вообще доплыл туда. Его карты были не настолько точны, чтобы кто-нибудь смог в них толком разобраться. Что, возможно, объясняет и его внезапное исчезновение во время второй экспедиции в 1498 году.

Тем временем французы развлекали себя жалобами на правление Папы. Все тот же Анри Блэ пишет, что король Франциск I ограничивался лишь нотами протеста в адрес испанцев, взывая к их совести: "Солнце светит для меня точно так же, как и для всех других людей, и я бы хотел увидеть тот пункт в завещании Адама, который исключает меня из дележа". Может, и остроумно, но не очень продуктивно, поскольку испанцы попросту его проигнорировали.

Позовите мистера Дарси!

В последующие два столетия английские и французские монархи только и делали, что отправляли через Атлантику исследователей и поселенцев, чтобы завладеть рынком бобровых шкур и трески. Французы, прибывающие на восточное побережье Америки, обычно бывали биты, но не бриттами, а дрязгами и склоками в своих же рядах. Все это время Францию раздирали религиозные войны, которые тормозили ее попытки колонизировать мир: дело в том, что крупнейшие судовладельцы были протестантами, в то время как страной обычно правили католики. Все, что требовалось от бриттов, это поддерживать огонь религиозных разборок и отправлять свои полупиратские корабли грабить французские колонии, которым удалось выжить в отсутствие внимания или должного управления со стороны метрополии.

По этой причине к концу 1600-х годов французские территории оказались в основном спрятанными в глубине материка, вдоль реки Сент-Лоуренс, в крепко укрепленных поселениях вроде Квебека и Монреаля, в то время как британские колонии протянулись от Вирджинии вверх до самого Мена, и на этой территории проживали тысяч двести плантаторов и торговцев. Население французских колоний едва дотягивало до двадцати тысяч, и все из-за того, что французы настаивали на отправке в поселения монахинь и священников-иезуитов, а ни те, ни другие не отметились в истории как группы с высокой рождаемостью.

Была и другая проблема: в 1590-х годах французский король Генрих IV постановил, что французские поселения должны располагаться выше сорокового градуса северной широты, подальше от вездесущих испанцев. Принимая такое решение, он полагал, что климат на сороковых широтах в Северной Америке такой же, как в Европе. И когда французские колонисты умирали от холода в Канаде, их стоны - "Но разве мы не на той же широте, что и Венеция?" - заглушали арктические ветры.

Но даже при таком раскладе к началу восемнадцатого века французы с завидным упорством продолжали осваивать Нувель Франс (Новую Францию, как они называли французские территории в Канаде) и Акадию, свою полоску канадского побережья. Что ж, тем более позорно, что в итоге Франция отдала эти земли бриттам.

В 1713 году король Людовик XIV подписал Утрехтский договор, согласно которому, помимо всего прочего, отказывался от притязаний на Ньюфаундленд и Акадию в обмен на снижение пошлин на французские товары, импортируемые Британией, а также от обладания Эльзасом, областью в восточной Франции. Короче говоря, канадское побережье было принесено в жертву более ценным и близким к дому интересам. Вот за что квебекцы до сих пор ненавидят Францию.

В Акадию тут же хлынул поток англоговорящих колонистов и солдат. В 1749 году бритты основали город Галифакс, намереваясь превратить его в новую, не франкоговорящую столицу. И акадийцы совсем не обрадовались, когда в 1754 году губернатором Новой Шотландии стал Чарльз Лоуренс, человек того типа, который описала в своих произведениях Джейн Остин: высокомерный английский фанатик, уверенный в том, что закон на его стороне, а потому он имеет право на любые отвратительные деяния. Джейн Остин наверняка призвала бы мистера Дарси [62], чтобы тот сбил спесь с губернатора, но, к сожалению, место действия находилось слишком далеко от сельской английской глуши, на диком полуострове в отдаленной части мира, где смерть была делом привычным, и целые общины стирались с лица земли или бесконечно переселялись с места на место на памяти одного поколения.

Лоуренс, человек военный, был садистом, наделенным неограниченной властью. Ко всему прочему, он чрезвычайно подозрительно относился к акадийцам и одним из первых актов потребовал, чтобы все они присягнули на верность Британии и дали согласие нести активную военную службу, отражая вторжение любого неприятеля - например, Франции. Акадийцы, естественно, отказались, и не только потому, что не хотели стрелять в своих бывших соотечественников. Им не хотелось, чтобы их отрывали от работы на земле и охоты каждый раз, когда какой-нибудь самовлюбленный парижский командир решит сунуть нос в их владения.

Лоуренс ответил введением абсурдно суровых наказаний за любые проявления нелояльности. Скажем, если акадийцу было приказано доставить в британское поселение дрова, а он тянул с исполнением, его дом разбирали на растопку. Лоуренс распорядился конфисковать у акадийцев ружья и каноэ - жизненно необходимые инструменты для охоты и рыбалки, он также планировал обратить всех французских поселенцев в англиканскую веру. Неудивительно, что акадийцы стали искать убежища подальше от этого английского сумасшедшего, благо Новая Шотландия была обширным и неосвоенным полуостровом с множеством рек и речушек, способных прокормить опытного рыбака и охотника.

Понятное дело, взбешенный коварством французов, подрывающих его авторитет, 28 июля 1755 года губернатор Лоуренс отдал приказ о начале депортации.

Он запросил Новую Англию прислать ему флот из двух десятков грузовых кораблей, с трюмами, переоборудованными в тюремные камеры без окон и удобств (колонизаторы из Новой Англии давно освоили такой вид транспорта, поскольку успешно практиковали работорговлю). Тем временем возле деревни Гран-Пре в Новой Шотландии расположились лагерем солдаты - тоже из Новой Англии; до поры они, согласно приказу, не предпринимали никаких действий, так как стояла пора сбора урожая, и губернатор хотел, чтобы акадийцы оставили после себя хорошие запасы свежих продуктов.

profilib.net

Стефан Кларк - Англия и Франция: мы любим ненавидеть друг друга

Обвинений против Жанны накопилось много, около семидесяти, и самых разных: колдовство, богохульство, ведение боевых действий по воскресеньям и самое страшное - ношение мужской одежды. Все они тянули на смертную казнь. Жанна, хотя и была слишком юна и по-прежнему убеждена в том, что выполняла Божью волю, наверняка трезво оценивала свое положение и сознавала, что у нее нет никаких шансов на оправдательный приговор.

Тем не менее она вдохновенно защищалась все время процесса, который длился несколько месяцев. Из Парижского университета специально привезли профессоров теологии, которые пытались загнать ее в угол своими коварными вопросами. Так, Жанну спросили, считает ли она, что находится в состоянии благодати Божьей. Положительный ответ был бы истолкован как богохульство, поскольку только Богу известно, кому даровано состояние благодати, в то время как отрицательный ответ сочли бы признанием в смертных грехах. Но Жанна ответила: "Если я не нахожусь в состоянии благодати, да дарует мне его Бог, а если я лишена благодати, да утвердит меня в ней Бог". Она попала в точку: это было равносильно тому, как если бы обычный парнишка увернулся от удара олимпийского чемпиона по боксу, а потом опрокинул бы того на пол встречным хуком.

Жанна ловко ушла от вопроса о том, только ли она слышала голоса и видела ангелов или же чувствовала их запах и прикасалась к ним. Казалось бы, вполне логическое продолжение ее дара, но ответ "да" означал бы признание в идолопоклонстве, что само по себе считалось смертным грехом, ведь божественное можно было только "смотреть и слушать, но не прикасаться". Жанна настолько грамотно формулировала ответы, была настолько осторожна в своих высказываниях, что временами казалось, будто у нее есть шанс избежать смерти.

Как ни печально для Жанны, но французы обожают интеллектуальные дебаты, и уж одну тему судьи никак не хотели оставлять без внимания: это мужская одежда Жанны, хотя она и объяснила, что надевала ее, чтобы вести священную войну. В те времена считалось непристойным, чтобы женщины носили доспехи. Это шокировало так же, как если бы современную армию возглавлял трансвестит в платье [47].

В Средние века смертным грехом считалось для женщины коротко стричь волосы, надевать шлем и воевать - ее участие в войне ограничивалось ролью жертвы изнасилования и/или убийства.

Есть мнения, что Жанна любила носить мужскую одежду, потому что была лесбиянкой. Я слышал и такую версию, будто у нее были большие груди и она изнывала от сексуальных домогательств со стороны мужчин. Впрочем, какими бы соображениями ни руководствовалась Жанна, одно можно сказать наверняка: к началу суда она так боялась быть изнасилованной (английскими) тюремными охранниками, что отказалась сменить свои штаны на юбку. Однако охранники, хотя нам это и покажется дикостью, сами, похоже, остерегались прикасаться к одетой в мужские одежды девице - вдруг она и впрямь ведьма или сам дьявол?

Судьи знали о страхах Жанны и с их помощью пытались загнать ее в ловушку; они предложили сохранить ей жизнь и перевести в религиозную тюрьму, подальше от ее охранников, если только она признается в своих грехах и переоденется в женское платье. Жанна, которая все еще верила в то, что Бог изгонит англичан из Франции и восстановит на троне ее доброго друга Карла VII как законного короля, согласилась на сделку, нисколько не сомневаясь в том, что выйдет на свободу, как только политический маятник вновь качнется в сторону Карла.

Церемония - возможно, та, которая упоминалась в парижской "Журналь де Буржуа", - состоялась на Руанском кладбище, где Жанна, впервые за последние два года надевшая платье, публично подписала признание - или скорее поставила крестик, поскольку в тюрьме образования не давали, а писать она не умела.

Но и тут французы ее предали. Как только она подписала документ, ее вернули в ту же тюрьму, все к тем же охранникам, потенциальным насильникам. Ужаснувшись, она снова надела штаны, к несказанной радости судей, которые поспешили объявить ее "закоренелой еретичкой" и приговорили к сожжению на костре на рыночной площади Руана.

Тридцатого мая 1431 года Жанну, обрив ей голову, провели по улицам города, мимо улюлюкающей (французской) толпы, и судьи, когда ее доставили на место казни, отказали ей в утешении принять смерть с распятием. Кто-то из английских солдат вынул два сучка из приготовленного для костра хвороста и, сложив их в виде креста, подал ей.

Французы по сей день шутят, что Жанна - это "единственное блюдо, которое англичане правильно приготовили, да и то пережарили". После того как огонь погас, экзекутор сгреб золу, чтобы достать сожженное тело и доказать толпе, что Жанна и впрямь была женщиной. Парижская "Буржуа" пишет, что "открылась ее нагота, а с ней и все секреты, которыми обладает женщина… Когда толпа увидела все, что хотела, экзекутор снова разжег огонь, и пламя поглотило жалкий скелет".

Да, англичане виноваты в том, что Жанну д’Арк казнили. Они сожгли ее, а потом сожгли еще раз, для верности. Но кто постарался, чтобы она закончила свою жизнь на костре, так это французы, которые сотрудничали с английскими захватчиками. Короче говоря, французы заставили англичан сделать грязную работу, а все последующие 500 лет упорно это отрицали. Но голая правда этой истории заключается в том, что Франция погубила свою будущую святую покровительницу лишь за то, что та носила штаны. А это, пожалуй, камень в огород пресловутого французского стиля.

После казни Жанны Столетняя война пошла на спад, и англичане постепенно сдавали свои позиции.

Французы наконец достигли мастерства английских лучников, только в использовании нового оружия - пушек. Англичане имели на вооружении пушки, но они чаще использовались скорее для создания шумового эффекта: так, еще в Креси, пушечные залпы, говорят, пугали французских лошадей (еще одно оправдание). К середине 1400-х годов французские артиллеристы научилась прицельно стрелять, и любому, кто намеревался взять в осаду город, следовало готовиться к тому, что его лагерь подвергнут бомбардировкам горячим свинцом. Как и следовало ожидать, это остудило пыл английских мародеров, промышлявших в поисках легкой добычи, и золотой век для любителей шевоше закончился.

Некий сэр Джон Фальстоф - вдохновивший Шекспира на создание образа Фальстафа - попытался найти поддержку для организации ежегодных сезонов шевоше с июня по ноябрь. По его плану два отряда численностью 750 человек каждый должны были отправляться на другой берег Ла-Манша на лето и осень, чтобы жечь дома, уничтожать урожай, скот и крестьян, тем самым обрекая Францию на голод. Но к этому времени шевоше уже исчерпали себя, и желающих подхватить эту идею не нашлось.

Французы отвоевали Париж и Нормандию, а вскоре и Аквитанию, где у англичан были традиционно сильные позиции. 19 октября 1453 года капитулировал Бордо, и англичане наконец были изгнаны из Франции - пусть не Жанной, но она это предсказывала.

И, как только война окончилась, французы стали спешно хоронить неприятные воспоминания. К великому раздражению Карла VII, народ продолжал грезить Жанной д’Арк, и многие утверждали, что она жива. Родные братья Жанны мотались по Франции с женщиной, которая выдавала себя за Жанну, и собирали "пожертвования" в ее пользу.

Справедливый аргумент, выдвигаемый Карлом: "Если она жива, тогда что же вы все ноете?", - не находил понимания, и, уже не в силах откладывать неизбежное, спустя несколько лет он все- таки удостоил Жанну посмертного пересмотра дела.

Результаты новых слушаний тоже подтасовали, но на этот раз в пользу Жанны. Среди судей были личный духовник Жанны и враги тех епископов и профессоров, которые участвовали в первом процессе. Мать Жанны сделала душещипательное заявление (написанное для нее священниками) о целомудрии своей дочери, и ей даже удалось упасть в обморок на свидетельской трибуне. Никто не заикался о переодевании в мужское платье, голоса, которые слышала Жанна, были признаны настоящими, потому что она сама верила в их подлинность, и в 1456 году, спустя двадцать пять лет после ее смерти, Жанну оправдали. Нельзя сказать, чтобы ей это здорово помогло.

В продолжение темы забвения щекотливых эпизодов французской истории, протоколы первого судебного процесса были публично сожжены на том самом месте, где в огне погибла Жанна.

Впрочем, это не означало, что Церковь немедленно канонизировала Жанну - напротив, Карл надеялся, что память о ней будет уничтожена так же бесследно, как и письменные свидетельства нечестного судебного разбирательства. Он делал все что мог, лишь бы воспрепятствовать ее превращению в икону и остановить паломничества в Руан и Орлеан. Было запрещено даже выставлять ее образы [48].

Впрочем, французского короля амнистия еретички мало заботила, главное для него было то, что теперь он прочно сидел на троне и ничто не угрожало его статусу монарха. В официальной версии войны Креси и Азенкур оказались всего лишь досадными промахами, и после нескольких удачных прорывов в начале боевых действий англичане были с позором изгнаны из Франции королем Карлом VII. И в этом была исключительно его личная заслуга. Ну, ладно, может, немного помогла подружка Жанна, которую предательски убили эти "варвары".

А что думают об этом англичане? Простой народ лишь посмеялся над повторным судом над Жанной и его "непредвзятостью". Англичане по-прежнему считали ее ведьмой, дьяволом в женском обличье, которую ненавистный французский враг использовал в качестве секретного оружия.

profilib.net

Стефан Кларк - Англия и Франция: мы любим ненавидеть друг друга

Даже в начале войны, когда французское общество с восторгом принимало союзников, размещение иностранных солдат на постой проходило не так уж гладко. Все дело в том, что многие солдаты британской регулярной армии прежде служили в колониях, а потому относились к своим французским хозяевам не лучше, чем к индийцам и африканцам, с которыми не привыкли церемониться. Что уж скрывать, зачастую британцы видели в сельских жителях Франции примитивных дикарей.

Французы реагировали на это вполне предсказуемо: они спекулировали. Зная, что в любой момент они могут подвергнуться бомбардировке или наступающие немцы выселят их из дома, они старались выжить, как умели. И хотя это служило некоторым оправданием местного населения, его стремление извлечь личную выгоду из ситуации приводило в бешенство томми и их комрадов.

Американец Артур Гай Эмпи, вступивший в 1915 году в союзническую армию, создал едкий глоссарий по спекуляции, который изложил в своей книге "В атаку!". Вот несколько примеров.

Allumettes: французский термин, обозначающий то, что французы продают томми под видом спичек, которые своими серными испарениями могут удушить целый взвод.

Estaminet: французский публичный дом или салун, где грязная вода продается как пиво.

Vin Rouge: французское вино из уксуса и красных чернил. Томми платят за него хорошие деньги.

Vin Blanc: французское вино из уксуса. В него забыли добавить красные чернила.

Voulez-Vous Coucher Avec Moi Ce Soir? [103]

Однако некоторые особые формы спекуляции вовсе не вызывали возражения у солдат.

Когда первая часть британских войск прибыла в Булонь, они были вооружены письмом от военного министра, лорда Китченера, призывающим их "быть храбрыми, любезными, обходительными (не более того) с женщинами". Китченер был из поколения Эдуарда VII и знал все о французских мадемуазелях. Но он также, будучи генералом, руководил британской армией во время Англо-бурской войны, и знал, насколько неучтивыми могут быть его солдаты, когда оккупируют чужую страну (по его же приказу, между прочим).

Впрочем, томми получали и другие советы насчет того, как вести себя с француженками. Доклад военного времени, опубликованный Национальным советом французских женщин, осуждает британский буклет "Пятиминутный разговор с молодыми дамами", который учил солдат применять на практике наставления Китченера. "Эта мерзкая книжонка, - говорилось в докладе, - насаждает безнравственность", в солдатском же разговорнике приводятся фразы: "Не хотите ли аперитив?", "Позвольте поцеловать вам ручку", "Где вы живете?". От "Бонжур" до "Давайте к вам домой" за пять минут - в самом деле, чересчур быстро, даже по французским меркам.

Тот же доклад критиковал американских солдат в Париже, которые "довольно грубо обращаются к женщинам на улице, не задумываясь о том, кто перед ними". И не то чтобы парижанки роптали - докладчицы шокированы тем, как "юные девушки охотно идут на контакт под предлогом, что говорят по-английски".

Словарного запаса этих девушек наверняка хватало на то, чтобы поторговаться о цене. Проституция "как подработка" процветала во Франции в годы Первой мировой войны, что вызывало справедливое возмущение французских солдат, которые подозревали, что их жены и невесты демонстрируют, пожалуй, излишнее гостеприимство по отношению к иностранцам. Конечно, для многих вдов это был способ выжить - хоть как-то свести концы с концами после смерти мужа где-то в окопах. Благо чужеземных мужчин хватало, чтобы помочь домовладелице или официантке пополнить свой доход.

В конце концов Китченеру пришлось признать поражение в войне полов и претворить в жизнь идеи Наполеона. Бонапарт в свое время легализовал бордели во Франции и других странах империи, чтобы защитить своих солдат от венерических болезней, и бритты воспользовались его законом, чтобы создать собственные дома терпимости - с голубыми фонарями для офицеров и красными - для служивых рангом пониже. Армия численностью более 50 000 француженок из постели поддерживала британские военные усилия.

В своих военных мемуарах "Простимся со всем этим" Роберт Грейвс предлагает совсем не романтическое описание одного из борделей: "В очереди на улице человек сто пятьдесят мужчин, ожидающих короткого сеанса с одной из трех женщин внутри… брали по десять франков с человека [что составляло почти двухнедельное жалованье рядового солдата]. Каждая женщина за неделю обслуживала примерно по батальону, пока у нее хватало сил". По словам помощника начальника военной полиции, сил у нее хватало на три недели, "после чего она уходила на честно заработанную пенсию, бледная, но гордая".

На самом деле Грейвс (он же и есть помощник начальника военной полиции) несколько приукрашивает действительность, потому что батальон мог составлять до 1000 солдат, и получается, что женщина за день обслуживала около пятидесяти клиентов. Ни одно человеческое тело не сохранит "гордость" после такой атаки - особенно со стороны мужчин, которые, не по своей вине, были вынуждены страдать от отсутствия элементарной личной гигиены.

Солдаты союзнических армий увековечили французскую женщину в песенке "Parley-vous"[104]. Насчет авторства оригинала точных данных нет (говорят, что песенку сочинил француз еще в 1830-е годы), но в годы Первой мировой "Parley-vous" жила своей жизнью, и ее пели на все лады. Вот лишь маленькая подборка солдатских куплетов, чтобы вы могли составить представление о том, как высоко ценили мадемуазель в войсках альянса.

Мадмуазель из Армантьер, парлеву,Мадмуазель из Армантьер, парлеву,В городе нет трудолюбивей девиц,Но вот зарабатывает она вверх-вниз,Хинки-динки, парлеву?

Мадмуазель из Армантьер, парлеву,Мадмуазель из Армантьер, парлеву,Она делает это за вино и за ром,Иногда за шоколад и за жвачку,Хинки-динки, парлеву?

Ты забываешь про газ и шрапнель, парлеву,Ты забываешь про газ и шрапнель, парлеву,Ты забываешь про стоны и крики,Но никогда не забыть мадмуазель,Хинки-динки, парлеву?

Пушки смолкли в 11 часов утра 11 ноября 1918 года, жестоко обойдясь с теми, кто был убит в промежутке между полуночью и одиннадцатью утра. В любом случае, конец войны наступил слишком поздно для 8,5 миллиона погибших и 21 миллиона раненых.

Мир оказался такой же дележкой, как и сама война; единственный лидер союзников, кто вышел с незапятнанной честью из этого позорища, был американец - президент Вудро Вильсон. Его шокировала та бойня, что устроили так называемые великие европейские цивилизации, втянувшие мир в дикое варварство. Он настаивал на всеобщем разоружении, вступлении в новую Лигу наций и на гарантии самоопределения для маленьких европейских государств, которых проглотили великие державы.

Британский премьер, Ллойд Джордж, полагал, что союзникам не стоит либеральничать с немцами. Он хотел подвергнуть Германию примерному наказанию, одновременно сохранив эту страну достаточно здоровой, чтобы у нее хватало сил оберегать Европу от новой коммунистической угрозы в лице России.

Впрочем, французы были одержимы идеей поставить Германию на колени. Сохранивший воспоминания о Франко-прусской войне французский премьер-министр, семидесятисемилетний Жорж Клемансо, стремился ослабить Германию, чтобы ей уже никогда не повадно было вновь нападать на Францию, - тем более непонятно, почему он настаивал на таком суровом мирном договоре, который заставил немцев вернуться всего через двадцать лет, чтобы отомстить.

Клемансо заявил, что миротворец Вильсон и антикоммунист Ллойд Джордж лишь тратят время впустую, рассуждая о высокой политике. "Я чувствую себя между Иисусом Христом, с одной стороны, и Наполеоном Бонапартом - с другой", - язвил он. И не подумайте, что Клемансо хотел кому- то польстить: убежденный антибонапартист, он в молодости даже сидел в тюрьме как оппозиционер Наполеона III. Он был категорически против любых уступок немцам в ходе войны и приложил руку к тому, чтобы бывшего французского премьера, Жозефа Кайо, арестовали за предложение о капитуляции.

Клемансо добивался кое-чего более существенного, чем мир, - репараций. Германия, говорил он, обязана заплатить за каждый французский дом, сарай и репу, уничтоженные войной. Согласно Версальскому договору, немцы должны были возместить все убытки, причиненные "пострадавшим лицам и тем, которые остались после них и которые состояли на иждивении этих гражданских лиц, всякими военными действиями, включая бомбардировки или иные нападения на суше, на море или с воздуха, и всякими их прямыми последствиями или всякими военными операциями обеих групп воюющих, в каком бы месте то ни было".

Эта последняя фраза подразумевала, что Германия должна выплатить компенсации всем французам, пострадавшим и от бомбардировок союзных войск.

Желая дать людям время подсчитать, сколько родственников, строений и репы они потеряли, Клемансо настоял на том, чтобы в договоре не была зафиксирована сумма компенсаций: немцы должны были подписать пустой чек с обещанием выплатить любые суммы, которые союзники запросят позднее. И когда счет наконец был выставлен, цифра поразила воображение: 226 миллиардов марок - сумасшедший оброк, приведший Германию к дефолту уже в 1922 году.

profilib.net

Стефан Кларк - Англия и Франция: мы любим ненавидеть друг друга

Генерал до последнего тянул с речью для французов, вынудив Черчилля сказать в его адрес: "Ослеплен амбициями, словно балерина". (Черчилль явно знал кое-что о балеринах, чего не знает большинство из нас.)

В конце концов де Голль уступил - как обычно, он просто доводил ситуацию до точки кипения, проверяя союзников на прочность и метя свою территорию, - и выступил с блестящей речью перед французами по радио Би-би-си.

"Великая битва началась. После стольких лет борьбы, ярости и боли нанесен решающий удар. Конечно, это Битва за Францию, и это Битва Франции!" [Этот повтор - не опечатка. Когда я говорю, что он выступил с блестящей речью, я имею в виду стандарты французской риторики.] Далее генерал сказал: "Огромные атакующие силы - для нас это силы спасения - двинулись от берегов Старой Англии, последнего бастиона Западной Европы, который устоял против приливной волны германской агрессии. Именно отсюда началось движение к свободе. Франция, в течение четырех лет унижаемая, но не раздавленная и не убитая, - Франция снова стоит на ногах и играет свою роль. Франция будет бороться изо всех сил. Она будет бороться методично. Именно так, в последние 1500 лет, мы выигрывали все наши битвы".

Углубляясь так далеко в историю, де Голль, похоже, имел в виду вторжение гуннов Аттилы, которое Франция действительно отразила, хотя, согласно французской легенде, в этом больше помогли молитвы святой Женевьеве, чем воинская доблесть и умение.

Де Голль призвал французов противостоять агрессору "с оружием в руках, уничтожая его физически и морально", и поэтически заключил: "Битва Франции началась. Нация, империя, армия объединились в едином желании, единой надежде. Из-за тяжелого облака наших слез и крови мы наконец-то видим солнце нашего величия!"

Можно было подумать, что Ла-Манш пересекают 177 тысяч французов, а не 177 человек. Де Голль же пополнил их ряды только 14 июня, то есть спустя целую неделю после начала наступления, но едва он ступил на родную землю, стало совершенно ясно, что он одержал личную победу. Где бы он ни появился, освобожденные французы приветствовали его как героя и принимали за своего нового лидера. Его решимость не делить ни с кем власть и не позволять союзникам вмешиваться в послевоенное устройство Франции принесла свои плоды. Согласно Симону Бертону, автору книги "Союзники в войне", в которой подробно описаны непростые отношения между де Голлем, Черчиллем и Рузвельтом, возвращение генерала было очень удобным для французов, поскольку он служил живым воплощением мифа о том, что Франция не повержена. Он представил все дело так, будто Освобождение стало результатом его присутствия в Лондоне и что, вопреки действительному положению вещей, Франция никогда не переставала сопротивляться врагу.

Кто освободил Париж? Moi! [116]

Французы думают, что Париж освободил в конце августа 1944 года легендарный генерал Леклерк, войска которого соединились с силами Сопротивления и разгромили нацистов, принудив их к капитуляции. Леклерка, опять же по французской версии, сопровождала неофициально примкнувшая компания американцев, но бриттов уж точно с ним не было.

Фактически это очень близко к истине, но причины отсутствия бриттов среди тех, кто освобождал Париж, вовсе не те, что обычно приводят французы.

По плану Черчилля основные французские силы под командованием Леклерка (полное имя Филипп Леклерк де Отклок; концовку обычно не произносят, возможно, потому, что она переводится как "высокий волдырь") должны были придти в Нормандию в начале августа. Вторая танковая дивизия Леклерка насчитывала 14 000 солдат, включая 3600 североафриканцев и 3200 испанских республиканцев, и формально находилась в подчинении американского генерала Патона, хотя позднее выяснится, что ее настоящим командиром был де Голль.

Бросок союзных войск в сторону Германии планировался, по очевидным географическим причинам, значительно севернее Парижа [117]. Теоретически союзники, если бы перешли Сену и подошли к бельгийской границе, могли бы отрезать оккупационную армию Гитлера и опередить Сталина и коммунистов в гонке на Берлин ("холодная война" уже началась во всем, кроме названия).

Однако это категорически не устраивало де Голля. Он понимал, что ему необходимо добраться до Парижа как можно скорее, если он хочет править всей Францией. В столице становилось жарковато - 15 августа началась всеобщая забастовка, а следом за ней, через четыре дня, вспыхнуло восстание вооруженных сил Сопротивления Парижского района - пестрой, разобщенной гражданской армии, которую возглавлял коммунист Анри Роль-Танги, или просто "полковник Роль".

Де Голль никак не мог допустить, чтобы Роль присвоил лавры победителя, а заодно и столицу: благодарность размахивающих флагами нормандцев ничего не значила, если Париж освободили бы коммунисты. Так что в очередной раз общая стратегия союзников отошла на второй план, пропустив вперед интересы де Голля и (как он утверждал) Франции.

Тем временем генерал Эйзенхауэр был полностью занят преодолением отчаянного сопротивления нацистов, с которым его войска встретились в Северной Франции, поэтому де Голль пригрозил послать одного Леклерка с его маленькой армией на Париж, если союзники не согласятся прервать наступление и освободить город. Смелый, но плохо проработанный план де Голля привел бы к уничтожению ценных танков Леклерка (которые на самом деле были американскими машинами), поэтому Эйзенхауэр согласился поддержать французов большими силами американской пехоты и - по-спортивному - позволить Леклерку первому войти в город.

Гонка началась. Де Голль приказал своим людям наступать на Париж как можно быстрее, чтобы украсть у коммунистов победу. И Леклерк ударил по городу с юга, непреднамеренно выбрав направление, на котором немцы сосредоточили основные силы. И это привело к тому, что не только Леклерк увяз, но и немцы встрепенулись, поняв, что грядет большая атака.

Французы отошли и попробовали подойти к городу с запада, но и тут их задержали - правда, на этот раз жители западных пригородов, которые вышли навстречу танкам и закидали их цветами, вином и зацеловали танкистов. Потеряв терпение с Леклерком, американцы объявили, что атакуют немцев на юге всеми имеющимися силами, а потом маршем войдут в город, и если француз к этому времени не будет во главе освободителей, это уж его головная боль. Ультиматум прозвучал вечером 24 августа.

Боясь подвести де Голля, Леклерк попросил своего капитана, Раймона Дронна, возглавить небольшую группу из трех бронемашин и трех танков и, полагаясь на знание города, прорваться обходными путями через юго-западные пригороды. И приказал быть в центре Парижа той же ночью.

Приказ Раймон Дронн выполнил, хотя знание местности не особо ему пригодилось - Дронн вообще-то не был парижанином, а большинство его ребят были испанцами. Но они благополучно добрались до Отель-де-Виль (ратуши) незадолго до полуночи, и Нотр-Дам приветствовал их колокольным звоном. Все парижане знали, что означает этот звон, включая немцев, которые защищали городские окраины; они отступили ночью, позволив основным силам Леклерка триумфально войти в город.

Нацистский губернатор Парижа, Дитрих фон Холтитц [118], сдался полковнику Ролю и генералу Леклерку 25 августа на вокзале Монпарнас и приказал 17 000 немецких солдат прекратить сопротивление.

Триумфатор де Голль прибыл в Париж двадцать пятого числа и объявил себя главой Временного правительства Французской республики; он возражал против того, чтобы имя полковника Роля появилось в официальном документе о капитуляции Германии. Генерал вернулся в свой прежний кабинет в военном министерстве, а оттуда пешком прошел в Отель-де-Виль, откуда официально установил военный контроль над городом. Его пригласили выйти на балкон и провозгласить возврат Республики, но он отказался, сказав, что оставался лидером Франции в течение четырех лет и ему нет необходимости что-то провозглашать.

Именно в Отель-де-Вилль он произнес еще одну знаменитую речь, декларацию "Освобожденный Париж", в которой, ни словом не обмолвившись о том, что войска Черчилля и Рузвельта еще ведут бои за стратегически менее важные районы Франции, объявил, что Париж освобожден "французским народом с помощью армии Франции, при поддержке и помощи всей Франции, сражающейся Франции, единственной Франции, настоящей Франции, одной только Франции".

Генерал пошел еще дальше. При встрече с членами британского УСО - ребятами, которые координировали деятельность Сопротивления, - он попросту попросил их покинуть Париж. Он сказал: "Здесь вам делать нечего". Другими словами, прощайте и спасибо за чай.

profilib.net

Стефан Кларк - Англия и Франция: мы любим ненавидеть друг друга

Во-первых, англичане на собственной шкуре испытали смертоносную силу больших луков уэльсцев. Это оружие не шло ни в какое сравнение с тем луком, из которого (возможно) был убит Гарольд в битве при Гастингсе. Уэльский лук имел в длину пять-шесть футов - был даже выше, чем лучник, - и мог стрелять тяжелыми стрелами с железным наконечником, с предельной точностью поражая цель на расстоянии 250 ярдов. Разница между уэльским и обычным луками была примерно такой же, как между мушкетной дробью и снайперской пулей. Нужны была практика длиною в жизнь и недюжинная сила, чтобы оттянуть тетиву шестифутового лука, и после поражения от уэльсцев английские просторы вскоре наполнились звуком свистящих стрел. Недалек был тот день, когда этому звуку предстояло повергнуть в дрожь французских рыцарей в латах.

Во-вторых, в битве при Баннокбурне двадцатитысячная армия Эдуарда II уступила малочисленной шотландской пехоте Роберта Брюса, во многом из-за того, что англичане пытались сражаться в тяжелых доспехах на болотистом грунте. Они извлекли урок из своей ошибки и в следующем веке дважды заманивали французов в такую же точно ловушку.

Эдуард II был непопулярным королем. Мало того что он умел талантливо проигрывать сражения, так еще был откровенным геем, что пока не вошло в моду среди английской знати, несмотря на пионерский опыт Вильгельма Руфуса стодвадцатилетней давности, подхваченный, как утверждают, Ричардом Львиное Сердце.

В конце концов жена Эдуарда, французская принцесса Изабелла, за свой нрав прозванная Французской Волчицей, организовала его смещение с престола и убийство в 1327 году при ужасных обстоятельствах. Как сообщалось, Эдуарда, пребывавшего в заточении в замке Беркли под Глостером, пригвоздили к кровати, после чего в его задний проход вонзили рог или металлическую трубку. И словно этой жути было недостаточно, раскаленный докрасна железный прут, введенный затем в трубку, сжег внутренности Эдуарда и убил его.

Пока с ним творили это безобразие (если творили, поскольку другие источники утверждают, что Эдуарда задушили), Англия пребывала в состоянии депрессии. Нация была доведена до нищеты неурожаями и бесплодными попытками ее правителей одолеть кельтских соседей. К тому времени она успела лишиться еще одного из своих владений во Франции, Гаскони, которую французы захватили играючи. В общем, жуткая смерть Эдуарда II предстает символом Англии, к которой недавнее прошлое повернулось своим задним местом.

Неудивительно, что у страны возникло острое желание снова встать на ноги и обрести чувство собственного достоинства. Англия привела себя в боевую готовность перед Столетней войной, самым долгим в британской истории военным конфликтом с единственным противником. И таковым была выбрана Франция.

Глава 3Столетняя война: огромная ошибка

"Сто лет" с 1337 по 1453 год: ошибка арифметическая, и не только

В ролях: Черный принц, Генрих V и много жертв со стороны французов…

Большинство из тех, кто пишет о Столетней войне, настойчиво обращают внимание читателей на очевидную ошибку в расчетах: конфликт, начавшийся в 1337 году и закончившийся в 1453 году, длился больше века. Особенно разочаровывает то обстоятельство, что название войне дали викторианцы, которые были сильны в математике, поскольку им приходилось делать много измерений, составляя карты их растущей империи.

Впрочем, причины этой ошибки коренятся гораздо глубже, так как уже в названии войны просматривается явная попытка очковтирательства. Для начала заметим, что это была не война как таковая: речь идет о цепочке конфликтов, которые то вспыхивали, то угасали, в зависимости от того, как скоро у английских королей пополнялись запасы сил и наличности для продолжения боевых действий. И хотя даты, которые у всех на слуху, связаны с известными битвами - Креси (1346 год) и Азенкур (1415 год), - не стоит обольщаться насчет того, что Столетнюю войну вели армии рыцарей и лучников, сражаясь за своего короля и свою страну на полях боевой славы.

Если не считать нескольких эпизодов рыцарских баталий, "война" была, проще говоря, ста шестнадцатью годами физического насилия, которому подвергалось гражданское население Франции. Этот период террора развязали бесчинствующие и неуправляемые английские бандиты, которые заявляли, будто защищают права короля, но на самом деле активно занимались личным обогащением, при этом убивая все больше и больше людей.

За этот более чем вековой период ни один город Северной Франции не избежал осады, крестьяне не могли спокойно работать на полях, если не размещали на вершинах холмов, колоколен или просто в кронах деревьев сторожевые посты. Когда на горизонте появлялось облако пыли, фермеры тотчас бросали орудия труда и бежали, поскольку знали: любой мужчина, пойманный живьем англичанами, будет, если он богат, содержаться под стражей до выплаты выкупа; тот же, кто не сможет заплатить выкуп, будет убит, причем, как правило, после жестоких пыток, признавшись, где спрятаны его скудные сбережения. Все это в равной мере относилось и к взятым в плен женщинам, с той лишь разницей, что их еще подвергали зверскому групповому изнасилованию. Можно сказать, что это была не столько Столетняя война, сколько век геноцида, санкционированного королем (а значит, по феодальной логике, самим Богом).

Франкоязычная Википедия так суммирует сведения о Столетней войне (La guerre de Cent Ans): "Годы: 1337–1453. Результат: победа Франции". Но это все равно что сказать: ""Черная смерть" [31]: 1349–51. Результат: победа человека". В этих скупых записях нет и намека на огромные страдания и лишения, и в ходе Столетней войны все эти жертвы пришлось понести Франции.

Позлить французов ради забавы и барышей

Вопрос: с чего вдруг англичане решили развязать такую жестокую кампанию против своих соседей? Ответ, как всегда в подобных случаях, прост: потому что они могли это сделать. Или, точнее, потому что они не могли провести ее в любой другой стране. На востоке обитали фламандцы, союзники. Шотландцы и уэльсцы на севере и западе уже доказали, что они крепкие орешки, да и улов с них был не так уж богат. С другой стороны, Франция была, как вдова в Карибском круизе: богатая, доступная, удобная.

В начале 1300-х годов Франция, в сравнении с Англией, была очень зажиточной страной. Ее сельские угодья считались самыми продуктивными в Европе, страну вдоль и поперек пересекали торговые пути из Средиземноморья и с Востока. Неудивительно, что население не только росло численно, но и становилось все более искушенным: в то время как англичане все еще жевали репу, французы снобистски рассуждали о том, сколько перца следует класть в soupe à l'oignon[32].

Более того, король Филипп VI полновластно правил почти всей Францией. Однако его положение, если рассматривать его с английского берега Ла-Манша, было не только привилегированным, но и опасным. В качестве еще одной метафоры надвигающейся войны подошла бы такая: представьте себе, что свора английских мужланов с банками пива в руках вдруг видит загорающего на пляже французского плейбоя. Вот он, какой красавчик, и "ролекс" посверкивает на солнце, и глаза защищены супермодными "рэйбанами", а в ушах наушники, воткнутые в айпод лимитированной серии. Даже плавки у него с обложки модного журнала "Вог Ом". Искушение подойти и плеснуть пивом ему в лицо (или чем-нибудь покрепче) непреодолимо. Да к тому же есть шанс поживиться дизайнерскими шмотками и выбить французу пару его чересчур ровных зубов. А потом прижечь его сигаретами, пока не скажет ПИН-код своей кредитки. Короче говоря, война обещала быть жестокой, расистской и бандитской. Но главное, она обещала быть веселой.

Новый английский король, Эдуард III, был не то чтобы деревенщиной и любителем пива, но этот пятнадцатилетний отпрыск только что вырвался из беспокойного детства. Как мы уже видели в главе 2, его отца, вероятно, сожгли изнутри раскаленным докрасна суппозиторием, и Эдуард знал, что это было сделано с молчаливого одобрения его матери, королевы Изабеллы. Молодой принц, вероятно, догадывался и о том, что ему удалось избежать такой же участи исключительно потому, что его существование позволяло Изабелле править Англией с регентом - ее любовником, эрлом Роджером Мортимером. Но когда Изабелла забеременела от Мортимера, Эдуард, скорее всего, почувствовал задним местом жар раскаленного металла и октябрьской ночью 1330 года проломил дверь материнской спальни топором и выволок оттуда Мортимера - на виселицу, на дыбу, на четвертование, - а Изабеллу посадил под арест в Норфолке, где, как говорят, у нее случился выкидыш. "Помог" ли ей в этом кто-то из сподвижников Эдуарда, неизвестно, но достаточно сказать, что король очень кстати лишился еще одного потенциального соперника в борьбе за трон.

Теперь Англией правил переживший других наследников подросток, который так и рвался в бой. И для начала он рванул на север и прошелся огнем по Южной Шотландии, выпустив пар, скопившийся после Баннокбурна. Эдуард лично возглавил армию лучников в победоносной битве против шотландских копьеносцев при Халидон-Хилле близ Берика в 1333 году и вернулся в Лондон, приветствуемый восторженными жителями как "новый король Артур". Он вкусил не только победы, но и мести.

Именно тогда король Франции Филипп VI совершил роковую ошибку, раззадорив молодого и дерзкого правителя.

profilib.net


Смотрите также