История франции андре моруа


Читать книгу История Франции Андре Моруа : онлайн чтение

Текущая страница: 10 (всего у книги 51 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

XII. О том, как в конце Средних веков Франция уже приобрела свои характерные черты

1. В период формирования Европы для такой богатой страны, которая, как распахнутыми объятиями, отгорожена Альпами и Пиренеями, было возможно только три решения, затрагивающие политические и территориальные проблемы. Она могла принадлежать к какому-то образованию более высокого порядка; она могла распасться на множество независимых образований; или же она могла прийти к прочному единству. В начале своей истории Франция неоднократно проходила все три состояния. Она входила в Римскую империю; она была разбита на варварские королевства; она сама создала новую империю – империю Карла Великого; в момент распада этой империи она разделилась на многочисленные феоды; затем, постепенно, один из феодальных сеньоров, король, область за областью вновь сплотил свой домен. В XV в. произошло национальное объединение Франции вокруг монархии.

2. Национальное объединение происходит тогда не только во Франции, но и в Англии, и в Испании. В этих трех странах нацию объединили короли. Был период, когда можно было предполагать, что Священная Римская империя или Церковь восторжествует над всей Европой. Объединившись, папа и император смогли бы превратить христианский мир в политическую реальность. Но постоянное соперничество между империей и Церковью способствовало их взаимному ослаблению, и в конечном счете они потеряли всякую надежду создать однородную Европу. Столетняя война помогла и Франции, и Англии осознать их различия. Социальные институты были во времена феодализма почти одинаковыми в обеих странах. Затем английская и французская монархии стали развиваться разными путями. В XV в. английская монархия, опирающаяся на аристократию, сквайров (squires) и богатых купцов, правит через добровольных мировых судей и ежегодно созывает парламент для получения субсидий. Французская монархия, напротив, пытается возродить римскую традицию централизованной бюрократии; она правит через чиновников, но опирается на народ, потому что империя защищает его и от иностранцев, и от собственных феодалов.

3. Каковы же черты, присущие только Франции XV в.? От Рима она унаследовала стремление к централизации. В ней основательно укоренен патриотизм, который связан с именами национальных героев, таких как Карл Великий, Людовик Святой, Жанна д’Арк; она остается христианской католической страной; религия прочно закрепилась в ее повседневной жизни. В Средние века ее религиозное искусство и религиозная философия сияют над всей Европой. Клюни и Сито́ способствуют распространению французской культуры. В Англии в процессе развития рыцарь становится джентльменом; в Италии он уступает место политику; французов же глубокий инстинкт предков подталкивает к рыцарским подвигам. Куртуазность пустила глубокие корни. Во Франции лексика любовных ухаживаний столь же разнообразна, как и феодальная лексика верности. С самого начала истории Франции женщина играет важную роль. Жанна д’Арк сумела сделать то, «чего не смогли сделать мужчины»; Бланка Кастильская создала Людовика Святого и защищала его в пору несовершеннолетия; Анна де Божё сохранила королевство своего брата. Время от времени мужчины бунтуют против такого женского влияния. «У самой мудрой на свете женщины столько же здравого смысла, сколько золота у меня в глазу», – считает один автор XV в. Но куртуазность и рыцарство оставили глубокий след, и французское рыцарство еще на протяжении многих веков будет «кокетничать оружием, честью и любовью» (А. Шартье). Моралисты XVII в. и романисты XIX в. примут участие в анализе тысячелетнего наследства в области чувств.

4. Во Франции преград между классами было больше, чем в Англии или в Италии. Во Флоренции купец мог стать князем; в Лондоне в палату общин входили как горожане, так и рыцари; браки между дворянами и commoners (третье сословие) были многочисленны; горожане и дворяне платили одинаковые налоги. Во Франции в конце Средневековья торговля все еще оставалась унизительным занятием. Третье сословие заседало в Генеральных штатах отдельно от дворян. Получение дворянства в принципе было возможно, но новичок, получивший дворянство, вместе с приобретением привилегий своего нового класса порывал все связи с прежним классом. В Англии сила дворянства проистекала в основном из того факта, что оно представляло собой политическую и административную аристократию; во Франции дворянство предпочитало оставаться преимущественно военным классом, что во времена аркебуз и бомбард представляло собой определенный анахронизм. Французское дворянство, совершенно лишенное практического духа, считало бесчестием те союзы и приемы, при помощи которых английское дворянство сохраняло свое влияние. Оно приписывало непомерное значение манере поведения, этикету, иерархии. Та же ситуация наблюдалась и среди испанского дворянства, но в Испании в то время не было еще класса горожан, а потому классовые конфликты не приобретали такого значения.

5. В XV в. Европа уже сложилась в своих общих чертах. Три королевства – Франция, Англия и Испания – почти завершили формирование. Франции еще необходимо определить свои северные и северо-восточные границы; это будет задачей ее королей на протяжении последующих веков. Опасность для нее исходит не от разрозненной и слабой Германии, а от Австрии, которую игра случая феодальных наследований может в один прекрасный день объединить с Испанией и Нидерландами, а в таком случае Франция оказалась бы взятой в кольцо. Но дело в том, что феодальные представления, согласно которым земля была неразрывно связана с конкретной личностью, в новые времена становятся неприемлемыми. Национальное самосознание слишком сильно, чтобы целые провинции согласились бы сменить верноподданнические чувства из-за семейных перипетий их сеньоров. Старые феодальные понятия были полезны в те времена, когда главным было преодоление анархии; в то время лучше было следовать правилу верноподданичества какому-то определенному сеньору, чем не следовать никакому правилу. Но завершается эра личных связей, и начинается эра национального самосознания. В XV в. еще сохраняются оба типа социальных институтов. На протяжении всей истории Франции мы сможем наблюдать, что территориальные наследования будут иметь серьезные, часто роковые последствия. Но непреодолимая сила влечет страну к национальному самосознанию.

6. Хотя королевство уже объединено и дух национального самосознания очень силен, но во многих недавно присоединенных провинциях сохраняются самобытные особенности. Король уважает их обычаи. В частности, очень велики различия в нравах и способах правления между севером и югом Франции. Юг, испытавший римское влияние раньше, чем север, сохраняет представление о римском праве, любовь к красноречию и более латинизированную культуру. Арабская оккупация привнесла в Прованс и Аквитанию элементы своей поэзии и своей истории. Контакты с Востоком сохранялись в этих областях дольше, чем в остальных районах страны. На юге альбигойцы попытаются усовершенствовать Церковь, и позднее – вновь на юге – гугеноты обретут благоприятную для себя почву. На протяжении всей истории Франции и вплоть до наших дней мы отмечаем глубокие внутренние политические различия, которые, впрочем, не угрожают национальному единству страны.

7. Еще со времен Средневековья можно отметить две характерные особенности, которые будут играть основополагающую роль в жизни страны. Первая – это та удивительная быстрота, с которой восстанавливалась Франция. Во время Столетней войны она подверглась полному разорению, которое могло бы лишить ее мужества. Но уже через несколько лет после окончания своих злоключений она вновь превратилась в самую могущественную страну Европы. С одной стороны, это было связано с плодородием ее почвы, с трудолюбием ее крестьян, с другой – это проистекало из ее врожденной веры в свое предназначение и из ее упрямой убежденности в том, что француз может быть только французом. Вторая особенность заключается в твердой вере во вселенское предназначение Франции. Французы, возможно, потому, что они принадлежат к пограничной цивилизации, склонны думать, что любого можно убедить стройной логикой взглядов. В Средние века Парижский университет думает за всю Европу, и даже Церковь признает его духовное превосходство. В XVII и в XVIII вв. мы будем свидетелями того же явления, хотя и в несколько иных формах. Если когда-нибудь восторжествует идея единого общества, то среди первых, кто этому поспособствует, будут, конечно, французы. Представление о едином христианском мире сформировалось у них уже в XII в. Идея Европы, объединенной не силами легионов, а силой единодушно принятых истин, зародилась на холме Святой Женевьевы.

Книга втораяВозрождение и Реформация
I. О том, как в Европе свершилась революция, названная позднее Возрождением

1. Писатели XVI в. никогда не говорили о Возрождении. Античной культуре не нужно было возрождаться, она существовала всегда. Речь идет скорее о революции, а не о возрождении. В Средние века не существовало сомнений. Люди обретали истину, все возможные истины – в священных книгах, истолкованных с помощью разума. В современном им мире они каждому отвели его место в определенных социальных границах: феодального строя, общины, корпорации. Мечтой всех народов оставалось единение всей Европы; мечтой суверенов была империя; единый христианский мир был мечтой пап. Затем, начиная с XIV в., а особенно с XV в., новый образ жизни дал любознательным умам досуг для наблюдений и критических рассуждений. Открытия мореплавателей и астрономов показали, что мир гораздо более велик, чем представляли себе древние евреи и греки. Отныне истину следовало искать не в старинных текстах, а на земле и среди светил. Никто еще не ставил под сомнение (по крайней мере, открыто) христианскую доктрину, но реформаторы критиковали духовенство, а сатирики высмеивали монахов. Несколько позже, уже в XVIII в., люди полагали, что живут в век Просвещения, дух которого освободит всех людей от отживших суеверий. «Когда мы вышли из этой глухой готической ночи, – говорит Рабле, – наши глаза распахнулись навстречу единственному светочу солнца». На самом же деле ночь не была ни глухой, ни готической; просто блеск сияния лета заставил позабыть красоты весеннего пробуждения разума.

2. Почему первый очаг этого нового просвещения запылал именно в Италии? Потому что в своих развалинах, в своей скульптуре, в настенных надписях Италия сохранила традиции античного мира. Начиная с Данте и Петрарки, она создала новый классический язык. В ее богатых городах, таких как Милан, Венеция, Флоренция, Неаполь, купцы, ведущие пышный образ жизни, поддерживают ученых и художников. Так как капитализм был в те времена в зачаточном состоянии, то какое лучшее вложение денег могло быть для каких-нибудь Медичи, чем окружить себя изящным двором, художники которого способствовали и прославлению современного положения, и будущей славе их покровителя? Возрождение произошло сначала во дворцах князей и банкиров и уже значительно позднее в университетах. Развитию мощных самобытных талантов в Италии способствовало соперничество многочисленных государств: Милана, Флоренции, Рима, Венеции, Неаполя. В них не было ничего застывшего в рамках феодального мира, в них не было даже церковной иерархии. Папы-гуманисты придавали Риму ни с чем не сравнимый блеск. Идеалом средневековой Франции оставался Людовик Святой, доблестный и набожный воин; итальянский идеал периода Ренессанса в равной степени хорошо умеет владеть кинжалом или шпагой, но также и кистью, и компасом. Это инженер, дипломат, ученый. В нем соединяются коварство и жестокость, чтобы создать новую la virtù,20   Добродетель, доблесть, свойство (ит.).

[Закрыть] совершенно отличную от рыцарской доблести. «Государь» Макиавелли, настольная книга Ренессанса, – это учебник по реалистической политике. Через брачные союзы, заключенные французскими королями с представительницами Италии, макиавеллиевский цинизм достигнет и двора королей дома Валуа.

Мастер Франсуа де Рогана. Галантная сцена. Миниатюра. Около 1530

3. Представитель эпохи Возрождения продолжает исповедовать христианскую веру, но теперь он живет не одной только верой. Он уже не довольствуется тем, что всю жизнь готовит свое спасение в мире ином. Он хочет наслаждения в этом мире. Мораль в Италии XV в. переживает упадок. Сексуальные отношения становятся свободными и даже разрешенными; убийство легко прощается, особенно если убийца – художник. «Доблестные юноши, – пишет Бенвенуто Челлини, – это те, которые больше других наносят ударов кинжалом». В обществе XIII в. Челлини заслужил бы виселицу и ад; в обществе XX в. – электрический стул; в XVI в. он становится лучшим другом государей, которые забавляются его шалостями. Папа Пий II (Энеа-Сильвио Пикколомини) и папа Павел III (Алессандро Фарнезе), хотя и были гуманистами, все же пытались нейтрализовать «языческий душок» итальянского Ренессанса. Но папа Сикст IV, великий защитник искусств, создатель Сикстинской капеллы, ведет себя скорее как римский меценат, чем как викарий Святого Петра; а папа Александр VI Борджиа водворяет грех и в Ватикан. И вместе с тем представители итальянского Ренессанса не лишены величия, хотя и вызывают иногда опасения. Им будут подражать и Елизавета Английская, и Франциск I. «Придворный» Бальтазаре Кастильоне, атлет и образованный человек, похож на греков времен Перикла. Бенвенуто Челлини, ужиная с друзьями и их любовницами во дворце, увитом жасмином, ведет речи, напоминающие беседы учеников Сократа. У людей той эпохи много страсти и энтузиазма, большая потребность в разнообразной и смелой деятельности. Они испытывают любовь к красоте, уважение к искусствам, радость жизни, но в то же время им присущ цинизм и нигилизм, в которых будут корениться многие европейские беды.

4. В эту эпоху неутолима жажда знаний. Гуманисту итальянского Возрождения не было нужды «открывать» античных авторов, большинство из которых никогда не терялись, но он познакомился с новыми манускриптами, изучил все аспекты античной жизни и таким путем утвердился в средневековых истинах. Появились новые программы исследований: грамматика, латинский язык, история, поэзия и литература составили цикл гуманитарных наук. Меньше места стала занимать теология. Античная поэзия превратилась в «классические» тексты. Контакты с языческой мыслью ослабили духовное засилье Церкви. Эта новая культура, распространяясь по Европе, разрушила наивность национальных литератур. Вскоре появится Рабле, который станет вышучивать греко-латинский словарь неопедантов. Во Франции красивые периоды речи Цицерона, в которых величие ритма скрывает пустоту мысли, укрепятся в красноречии университетских профессоров и придворных. Но уже с XVII в. многие элементы античной культуры вольются в общий поток развития французской литературы. И появятся Паскаль, Боссюэ, Расин, и французы усвоят уважение к форме – единственной гарантии бессмертия произведения. Люди эпохи Возрождения обнаружат у античных авторов мудрую философию, испытанную веками и менее абсолютную, чем философия Средневековья. Такое сочетание гуманизма с христианством и создаст западную цивилизацию.

5. Однако в XVI в. еще отсутствует такой важный элемент культуры, как научное сознание. Классическая культура не может заменить собой методичные поиски законов природы через эксперимент и экспериментирование. Во времена Монтеня огромное число образованных людей совсем не интересуются такими исследованиями. Вместе с тем уже со Средневековья арабы предначертали путь развития науки. Под их влиянием свое место в исследованиях стала занимать геометрия, тригонометрия и алгебра. Такие великие художники, как Леонардо да Винчи и Микеланджело, в силу необходимости для своих занятий, будут вынуждены изучать механику, описательную геометрию и анатомию. В 1543 г. Андре Везаль утверждает, что для изучения ремесла хирурга лучше препарировать трупы, чем читать античные учебники. В начале века Коперник исправляет ошибку Птолемея и ставит Солнце в центр нашей планетарной системы. Любопытным результатом успехов астрономии будет повышение престижа математики и дедуктивных исследований в ущерб исследованиям индуктивным и экспериментальным. Глаза видели, что Солнце вращается вокруг Земли; математическими расчетами Коперник доказал, что вокруг Солнца вращается Земля. И Коперник оказался прав. Следовательно, нужно было больше доверять знаниям, чем чувствам. Эта убежденность задержит время самых великих научных открытий вплоть до XIX в.

6. Главной характерной чертой Ренессанса следует считать тот факт, что эта культура была присуща только элите. Цивилизация Средневековья была общенародной. Труверы и жонглеры распевали на площадях; мистерии разыгрывались на паперти собора для народа; и сам собор возводился безвестным архитектором с помощью всего города. Искусство Ренессанса, наоборот, является аристократическим. Вийон писал баллады, понятные далеко не всем; сонеты Ронсара и Шекспира недоступны для простых людей. Гуманизм еще больше углубляет пропасть между классами. Архитектуру общенародную заменяет архитектура частная. Она создана для великолепия и радости. Итальянские архитекторы, художники и скульпторы работают по всей Европе. Они насаждают классические ордеры, колоннады, горизонтальные линии, которые заменяют высокие готические своды и устремленность нефов ввысь. В скульптуре и в живописи искусство остается номинально христианским. Живопись еще обращается к религиозным сюжетам, но теперь она вносит в них гораздо больше человечности. Тинторетто разрисовывает церкви Венеции женскими телами. Тициан на одном и том же полотне изображает Святую любовь и Любовь земную – двух блондинок, одну – в одеждах, благопристойную и застенчивую; другую – бесстыдную, надменную и обнаженную. На смену традиции художника Средневековья, наивно выражающего свою веру, художник Ренессанса приводит «стремление к эффекту».

Робине Тестар. Пенелопа. Иллюстрация к «Посланиям героинь» Овидия. Около 1500

7. Мы сказали, что речь идет скорее о революции, чем о возрождении, но пожалуй, лучше было бы говорить об эволюции, потому что изменения не носили резкого характера. Ни феодальный дух, ни вера вовсе не исчезли во Франции XVI в., но средние классы, объединенные монархией, ослабили феодализм; гуманизм вынудил Церковь расширить рамки образования; забота о немедленном счастье заменила заботу о вечном спасении; и между народными массами и художниками происходит разрыв. Впрочем, новые идеи медленно пересекают Альпы, и результаты их воздействия различны в Германии, в Англии и во Франции. В Италии гуманизм вернул элиту к язычеству. Франция подвергалась сильным потрясениям в течение целого века, она не подчинилась ни пуританству, ни язычеству, а только обогатилась и оплодотворилась этими чуждыми влияниями и в XVII в. вышла на свою собственную дорогу. Конечный взрыв новых идей осуществился только в XVIII в. И Французская революция – это дочь Возрождения.

II. О том, как Италия сначала призвала французов на помощь, а затем изгнала их

1. После смерти Людовика XI две проблемы внешней политики должны были занимать внимание нового короля Франции: это Фландрия, которую жаждали присоединить к себе Франция, Англия и Империя, потому что каждая опасалась, что ее оккупирует одна из двух других стран; и Италия, потому, что старая имперская мечта все еще владела суверенами Европы, и потому, что каждый итальянский город, если его кто-то присоединял к себе, взывал о помощи к какой-нибудь иностранной армии. В глазах проницательного француза, строящего планы на будущее, проблема северо-востока должна была представляться весьма значительной; именно оттуда исходила главная опасность для наших границ. Но Карл VIII, нарушая свою первую австрийскую помолвку, отказался от Франш-Конте и от Артуа. Соблюдая приличия, он уже не мог нападать на эти провинции, к тому же и собственные устремления влекли его к Италии. Все слухи были только о красоте итальянских городов, об их художниках, их поэтах. Юный король Франции, худой, некрасивый, даже уродливый, влюбленный в свою королеву-бретонку, хитрую хромоножку с большим сердцем, обладал душой рыцаря. Эта молодая чета постаралась сделать из королевского замка Амбуаз нечто прекрасное; Анна украсила стены великолепными гобеленами, плиты пола застелила восточными коврами. Карл показывал посетителям свою коллекцию оружия: меч Карла Великого, шпагу Людовика Святого, топор Дюгеклена и доспехи Жанны д’Арк, подбитые красным шелком. Он мечтал присоединить к этой коллекции клинок, прославленный его собственными подвигами. Во Франции было много итальянских иммигрантов и изгнанников, они пылали ненавистью к тем группировкам, которые их выслали. В каждом большом городе юга и даже в Париже какой-нибудь итальянский кюре наставлял итальянский приход. Генуэзские, ломбардские и флорентийские банкиры открывали во Франции свои конторы. Дома французского дворянства породнились с итальянской знатью. Многочисленные итальянцы занимали должности при дворе или в армии, и все они старались использовать Францию в своих интересах.

Жан Бурдишон. Портрет Карла VIII, короля Франции. XVI в.

2. Словом, найти предлог для вторжения было нетрудно. Официально пять больших итальянских государств – Рим, Венеция, Неаполь, Милан и Флоренция – были объединены договором Лоди (1454); на деле же они плели друг против друга заговоры, а внутри каждого из них было по меньшей мере две противоположные партии. Неаполитанское королевство, в частности, оспаривалось французским домом Анжу и испанским арагонским домом. Во времена Карла VIII неаполитанским королем был Фердинанд Арагонский, которого ненавидел папа, и Лодовико Моро, регент Милана. Поэтому, если бы Франция предъявила права на Неаполь, она могла бы быть уверенной в сильных союзниках. Карл VIII, окруженный «людьми низкого сословия, которые ни в чем не имели опыта», позволил соблазнить себя «фимиамом и блеском Италии». Чтобы развязать себе руки, он подкупал Священную Римскую империю и Англию ценой опасных для страны территориальных уступок или деньгами. Его итальянские проекты находили отклик среди народа. Франция чувствовала себя сильной. При своей удивительной способности к восстановлению, она уже залечила бедствия Столетней войны. Благодаря Карлу VII и Людовику XI она обладала самой мощной армией в Европе, и теперь назрела острая необходимость использовать ее вне пределов королевства, ибо в ней было больше иностранцев, чем французов, а это могло привести к разграблению страны. Итак, король собрал свои силы в Лионе, торжественно обнял свою маленькую королеву и отправился через Альпы с более чем тридцатитысячной армией (в августе 1494 г.).

Жан Бурдишон. Анна Бретонская со свв. Анной, Урсулой и Еленой. Миниатюра из Часослова Анны Бретонской. Между 1503 и 1508

3. Вначале это была та самая великолепная прогулка, о которой он так мечтал. При его вступлении во Флоренцию жители толпились возле украшенных тканями окон и смотрели, как проходят литаврщики, флейтисты, арбалетчики, лучники, алебардисты, швейцарские полки, все были в великолепных одеяниях королевских цветов, красного и желтого. Наконец появилась свита короля, штандарты и сам Карл, с копьем в руках, на вороном коне, в золотых доспехах и в длинном синем плаще, покрывавшем круп его лошади. Зрелище было достойно рыцарских романов, но флорентийцы казались враждебными и недоверчивыми. У этой королевской армии была плохая репутация: в ней было много разбойников, «не знающих дисциплины», которые больше грабили Италию, чем восхищались ее красотами. Савонарола, знаменитый доминиканский проповедник, провозглашал приход когорты ангелов, которые явятся из Франции, чтобы освободить Италию от папских репрессий. «Но их приход, – говорит Гвиччардини, – обернулся огнем и чумой». В Риме папа Александр VI, который способствовал экспедиции Карла VIII, испугался того, что сам же и породил, и, забаррикадировавшись в замке Святого Ангола, обратился за помощью к султану! Только неаполитанцы сдержали свои обещания и – согласно договоренностям – с появлением французов подняли мятеж против арагонцев. В феврале 1495 г. Карл VIII вошел в Неаполь, последний пункт своего похода. Некоторое время он наслаждался этим земным раем, любовался итальянскими садами, роскошными плафонами и паркетами дворцов, нанимал работников, которые сумели бы так же украсить его замок Амбуаз. Но было бы сильным преувеличением сказать, что это он принес во Францию дух итальянского Возрождения. Несколько неаполитанских садовников и столяров – это еще не Возрождение. В то время как он восхищался прелестями Неаполя, его армия навлекала на себя жгучую ненависть неаполитанцев, потому что освободители на глазах превращались в завоевателей. Теперь вся Италия сплотилась в своей ненависти к оккупантам. Папа, Венеция, Лодовико Сфорца и католик Фердинанд Арагонский объединились в лигу против Карла VIII. Его предали те самые люди, которые перед этим его призвали.

4. Новая итальянская лига стала вооружаться. Необходимо было как можно скорее вернуться во Францию, иначе обратный путь был бы отрезан. Карл поспешно свершил императорское вступление в Неаполь (алый плащ, держава в руке) и устремился назад. Возле Форне, чтобы пересечь Апеннины, он был вынужден дать бой и выиграл его. После его отхода французы гарнизона, оставленного в Неаполе, были взяты в плен. Экспедиция не достигла своих целей, но солдаты принесли богатую добычу, и народная молва была благосклонна к Итальянской кампании. От этой дипломатической и военной кухни воспарил аромат славы. Впрочем, король прожил после этого недолго. В 1498 г. в возрасте всего лишь двадцати восьми лет он ударился в замке Амбуаз лбом о каменный ригель низкой двери, бывшей в неисправном состоянии, и через несколько часов умер. Так как его дети от Анны, чахлые и хилые, скончались, то ему наследовал его кузен Людовик Орлеанский. Сын поэта Карла Орлеанского был тридцатишестилетним мужчиной, добрым малым, очаровательным и тщедушным, всеми любимым и достойным этой любви. С самого момента своего восшествия на трон он заявил, что оставит все как было и даже не тронет своих личных врагов: «Не пристало и недостойно чести короля Франции мстить за обиды герцога Орлеанского». Уже давно он был тайно влюблен в Анну Бретонскую. Теперь, когда она овдовела, он захотел на ней жениться, как из-за нее самой, так и из-за Бретани. К сожалению, он был уже женат на одной из дочерей Людовика XI, «маленькой, черненькой и горбатенькой» Жанне Французской. Цезарь Борджиа, сын папы Александра VI, за щедрое вознаграждение деньгами и землями взялся провести переговоры по отмене этого брака. Это оказалось возможным, потому что к браку Людовик Орлеанский был принужден Людовиком XI. Вот таким образом Бретань осталась французской, а «хитрая бретонка» осталась королевой, столь же влюбленной в своего второго короля, как была влюблена и в первого.

5. Итальянский мираж притягивал к себе Людовика XII столь же сильно, как до этого соблазнял Карла VIII. Эта райская природа, эта роскошь, эта красота привлекали каждого иностранца. Любимый министр Людовика XII, кардинал Жорж Амбуаз, строил заговоры вместе с Цезарем Борджиа и, мечтая стать папой, искал поддержки в самой Италии. Если для вторжения нужны были поводы феодального характера, то Людовик XII, бабка которого была Висконти, мог объявить себя наследником герцогства Миланского, откуда Висконти были некогда изгнаны родом Сфорца. И вновь повторились злоключения Карла VIII. Все военные кампании Людовика XII поначалу казались очень легкими, а затем происходила перемена настроений у итальянцев, вчерашние враги мирились и обращались против Франции и вслед за победами шли поражения. Завоеванное поначалу герцогство Миланское вновь было утрачено. Чтобы удержать его за собой, Людовик XII дошел до того, что предложил эрцгерцогу Карлу Австрийскому, внуку императора Максимилиана, руку своей дочери Клод Французской с приданым, включающим Бретань и Бургундию. Это означало погубить все дело Людовика XI. К великому счастью, этой безумной затее воспротивились Генеральные штаты, объявившие эти провинции неотчуждаемыми и не подлежащими передаче. Но сила притяжения Италии была еще очень велика. Вновь открылось дело о Неаполитанском наследстве, и Людовик XII предложил Испании раздел этого королевства. Испанский король согласился, но потом напал на французов. «Он обманул меня дважды», – сказал Людовик XII. «Я обманул его десять раз», – ответил Фердинанд. Папа Юлий II, воин и артист в душе, поклялся, под влиянием Макиавелли, восстановить всех государей христианского мира против Венецианской республики. Была создана лига. Франция должна была играть в ней роль солдата. Но едва только Венеция оказалась в опасности, как папа сделал внезапный поворот. «Если бы Венеция не существовала, ее следовало бы создать», – заявил он и провозгласил войну против варваров, то есть против тех самых французов, которых сам же и призвал! «Бросив в Тибр ключи святого Петра и взяв в руки меч Павла», он создал против Франции новый Священный союз, на этот раз совместно с Генрихом VIII Английским, с испанцами, венецианцами и швейцарцами. Разбитый под Новарой (1513), вынужденный вернуться во Францию, чтобы сражаться с англичанами, войсками императора и со швейцарцами, Людовик XII заключил мир и отказался от герцогства Миланского. Итальянский мираж рассеялся.

6. Итак, французы вели долгие и совершенно бесполезные войны. Но они не таили зла против Людовика XII, которого прозвали Отцом Народа. Когда худой, бледный, опираясь на свою маленькую королеву, он появился на заседании Генеральных штатов, то был встречен овацией. Почему же? До некоторой степени потому, что его подданные процветали. Начиная с царствования Карла VII они распахивали новые земли и отстраивались заново. В начале XVI в. по всей Европе росли цены. Приток ценных металлов, поступающих новыми торговыми путями, привел к прогрессивной девальвации денег, что создавало ощущение привычной эйфории. Людовик XII прилагал усилия для защиты крестьян от сеньоров, для пересмотра баналитетного права и барщины, для уменьшения тальи. Обесценивание денег благоприятствовало фермерам и вело к обеднению дворян, многие из которых продавали свои земли, как это уже происходило во времена Крестовых походов, а разбогатевшие простолюдины эти земли скупали. Итальянские войны проходили на чужой территории, и Франция наслаждалась восхитительным достатком, совершенно для нее новым. Как некогда в Иль-де-Франсе возводились бесчисленные соборы, так теперь в долине Луары как грибы росли новые замки. Их стиль еще оставался готическим, но это была уже «пламенеющая готика», со скульптурными розами, цветочными «бантами», высоко расположенными оконцами, окруженными каменными кружевами, и галереями, обращенными к солнцу. Жорж Амбуазский, архиепископ Руана, построил в своем городе Дворец правосудия и изящное здание архиепископства. Король переделал свой замок Блуа, «местожительство его отца и матери, место его рождения». Анна Бретонская перевезла туда свои гобелены, свои растения и карточные игры, кровать, «наряженную золотой парчой», «резные и позолоченные стулья, привезенные из Италии». Здесь, окруженная женщинами, она пряла пряжу, а в это время поэт читал ей стихи или шут забавлял ее своими проделками. Это был тот «дивный час, когда, среди изнемогающей благодати отмирающей цивилизации, занимались первые отблески цивилизации нарождающейся» (Г. Аното). Франция любила свою королеву Анну точно так же, как она любила своего короля Людовика XII. Но Анна умерла в 1514 г., оставив только двух дочерей. Старшую поспешили выдать замуж за наследника королевства, молодого графа Ангулемского, ее кузена. Король был так огорчен смертью жены, что стал чахнуть от тоски; двор забеспокоился и посоветовал ему вновь жениться. Королю было только пятьдесят два года. Ему предложили в жены Марию, сестру английского короля, совсем юную, семнадцатилетнюю принцессу. Он согласился, но она довела его до могилы. Под холодной внешностью в ней жил чрезмерный темперамент Тюдоров. Слабосильному Людовику XII приходилось проводить свою жизнь в бесконечных праздниках и быть своей жене «любезным компаньоном». Он умер 1 января 1515 г.

iknigi.net

Читать книгу История Франции Андре Моруа : онлайн чтение

Текущая страница: 6 (всего у книги 51 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

Сожжение на костре Великого магистра ордена тамплиеров Жака де Молэ в 1314 г. Миниатюра Хроники Сен-Дени. XIV в.

14. В 1308 г. Филипп Красивый созвал в Туре Генеральные штаты, чтобы в упомянутых выше конфликтах привлечь на свою сторону общественное мнение. В этих собраниях были представлены не только бароны и духовенство, но и двести пятьдесят городов. Можно ли говорить, что созыв этих штатов явился признаком того, что Франция вслед за Англией склонялась к созданию парламентских институтов? Ни в коей мере. В Англии очень быстро сформировались две палаты – палата лордов и палата общин, а рыцари и горожане договорились совместно заседать в нижней палате; во Франции же все три сословия остаются разделенными, что уничтожает всякую возможность общенационального представительства. Генеральные штаты ничего не обсуждают и ничего не предлагают; они слушают и одобряют. Просто факт их созыва помог королю взимать налоги и прекратить недовольство по поводу испорченной монеты. А такая поддержка была ему крайне необходима, так как во Франции стало нарастать раздражение. К моменту смерти Филиппа Красивого его ненавидели повсеместно. Заслужил ли он это? Он укрепил королевский абсолютизм, боролся против власти духовенства и против феодальной власти и общественному мнению предпочел интересы частных лиц, что само по себе было положительным. Но его жестокие легисты добивались поставленных целей несправедливыми средствами. Будь на его месте Людовик IX, он добился бы тех же самых результатов, не причинив обществу таких страданий.

VII. О том, как в период Средних веков сформировалась французская цивилизация

1. Нельзя рассматривать Средневековье как мрачный период варварства между двумя светлыми периодами: Античностью и Возрождением. Наоборот, цивилизация Средневековья – это великая цивилизация, одна из тех, что дали человеку ощущение морального и социального равновесия, одна из тех, что создали самые прекрасные произведения западного искусства. Не вызывает сомнений, что Афины, Рим, Византия, Александрия достигли некогда такого уровня культуры, на который не мог претендовать Париж XII в., но, чтобы приносить плоды и впредь, древние цивилизации нуждались в прививании новых ростков. Своеобразие французской цивилизации заключается в том, что она сумела переплавить и спаять воедино элементы средиземноморской и варварской культуры. Французская цивилизация – это цивилизация «чересполосицы». Перемены в человеческом обществе происходили в первую очередь в тех регионах, которые широко открыты для всевозможных влияний. Так процветала в свое время классическая Греция на границе между европейским и азиатским миром. Точно так же и Франция: через свое средиземноморское побережье она тесно соприкасалась с греческим, римским и византийским миром; через свое атлантическое побережье она соприкасалась со скандинавскими викингами; через пиренейскую границу – с исламом; через Рейн – с варварами. Это смешение спасло ее, как говорит Фосийон, от извечного провинциализма Центральной Европы. С X в., а особенно с начала XII в. возникает французское Возрождение, идеи и искусство которого будут освещать всю Европу.

2. Распространение по всей Европе какой-либо национальной культуры значительно облегчалось тем фактом, что Церковь создала нечто вроде сообщества народов со своим особым языком – латинским, и предложенная ею вера почти всеми была принята как неоспоримая. Во Франции, так же как в Англии или Германии, как в Испании или в Италии, Средние века прежде всего являются эпохой христианской веры. Любой француз XII в. не имел и тени сомнения в предназначении земной жизни. Он верил, что Бог создал этот мир так, как об этом рассказывалось в Библии; что люди живут на земле, чтобы заслужить спасение души; что в день Страшного суда одни будут прокляты, а другие спасутся. Он страшно боялся вечной кары и, чтобы избежать ее, готов был свято соблюдать свою религию, свершать паломничества, подавать милостыню. По мере того как города богатеют, местный патриотизм и единая вера подталкивают горожан отдавать свои силы и сбережения на постройку церквей, достойных их Бога. И этот контраст между малой населенностью городов, убогостью частных жилищ и великолепием соборов доказывает силу их веры.

3. В те времена даже в мыслях не допускалось, что какой-нибудь философ может поставить под сомнение истины, данные в Откровении. Неверующий подвергался опасности быть отлученным, подпасть под интердикт, подвергнуться пыткам. Выйти за рамки христианского сообщества означало обречь себя на смерть. Но в этом правиле есть одно исключение: этим исключением были евреи, к которым проявляли терпимость как к свидетелям Священного Писания, как к полезным посредникам в торговле с неверными и как к заимодавцам под проценты. Они обязаны проживать в гетто, но вольны посещать синагоги и заниматься религиозными еврейскими науками. Через евреев во Францию проникает арабская культура. Все остальные живут под влиянием Католической церкви. Месяцы и годы отмечаются процессиями с хоругвями братств. Купцы различных гильдий украшают коврами стены церквей, в которых находятся прекрасные изделия ювелирного искусства и церковные облачения, шитые золотом. То, что делает сейчас какой-нибудь богатый американец для своего университета, – это то же самое, что делал богатый купец XIII в. для своего собора.

4. Церковь занималась также и образованием. В деревнях священники обучали детей богатых родителей катехизису, чтению, письму и счету. Епископальная школа имела право выдавать «лицензию» на преподавание. Когда при Капетингах складывалась королевская администрация, она нуждалась в писарях и законниках, которые были бы одновременно и богословами. Из этой потребности родились университеты, которые поначалу были гильдиями или корпорациями профессоров и студентов. Они возникли из школ при соборах, в которых преподавалось семь светских искусств: грамматика, риторика, диалектика, арифметика, геометрия, астрономия и музыка. Начиная с XII в. Париж становится центром преподавания, знаменитым во всей Европе. Мечтой Абеляра, как всякого образованного человека, было преподавать в Париже, но когда он не смог этого делать в Ситэ, то перебрался на другой берег, на холм Святой Женевьевы. Понемногу французские короли поняли, что собрание молодых людей разных национальностей на stadium parisiense, пришедших испить «из этого источника католической веры», создает огромный престиж и для страны, и для ее государя. «Ни в Афинах, ни в Александрии никогда не бывало такого притока студентов» (Ги Бретон). Папы использовали Парижский университет для распространения католического учения. «Для Святой Церкви наука парижских школ – как сияющие светочи в руках нашего Господа», – писал Александр IV в 1255 г. Но молодые клирики вели себя крайне вызывающе, они были «всегда готовы разозлить горожанина и соблазнить горожанку, они были обжорами за столом, но малонабожны на церковных службах». Сохранились их письма к родственникам: «Мы просим вас прислать с вручителем данного письма сумму денег, достаточную для покупки пергамента, чернил, чернильницы и других необходимых предметов. Вы же не оставите нас в стеснительном положении…» (цит. по А. Люшеру). Позднее Панург Рабле продолжит эту традицию.

5. У Университета не было ни зала для общих собраний, ни своего бюджета. Он не был центром обучения для сыновей дворянства, которые получали образование в своих замках. Греческая или римская элита состояла из воинов, которые в то же время были людьми образованными; в Средние века функции были строго разделены: клирик преподавал, молился, управлял, а рыцарь сражался. Робер де Сорбон основал в 1253 г. первый коллеж Парижского университета – Общину бедных магистров и студентов. Университеты выдавали дипломы бакалавров искусств, магистров искусств, докторов права, теологии или медицины, и эти средневековые звания сохранились до наших дней в американских университетах, унаследовавших через Англию средневековые французские традиции. В этих школах, в основном духовных, классическому образованию не уделялось большого внимания. Урок представлял собой комментированную лекцию по тексту из Библии или Аристотеля (в английском языке слова lecture и lesson сохраняют свое первичное значение). Публичные диспуты, или дискуссии по вопросу, выдвинутому магистром, длились иногда по нескольку дней. В самом начале схоластикой называлось все, что имело отношение к школе. Во времена Алкуина магистр назывался scolasticus. Позднее схоластикой стали называть философию средневековых школ. Основным предметом изучения была логика, так как если Бог наделил человека разумом, то, следовательно, цепь правильных рассуждений должна привести к раскрытию тайны мироздания. И тогда становится понятным, что то уважение к абстрактным рассуждениям и склонность к логической ясности, которые Тэн приписывает классическому духу XVII и XVIII вв., зародились во Франции еще в Средние века (Э. Жильсон).

Указ Людовика Святого об основании Сорбонны. 1257

6. Когда мы знакомимся с диссертациями и вопросами, которые обсуждались тогда магистрами, как, например, «Sic et Non» Пьера Абеляра (1079–1142), то нас поражает характер их занятий. «Спасся или нет Адам?», «Были или нет жены у апостолов?». Выдвигая вопросы для дискуссий, Абеляр пытался применить метод Сократа, пробудить умы, однако средневековый ученый, которому истина была открыта в священных книгах, мог заниматься только интерпретацией текстов. Но так как он был уже знаком со светскими текстами, так как он восхищался Платоном, а еще больше Аристотелем, он должен был попытаться примирить разум, восхищавший его в аристотелевской логике, со своей верой. Самый большой спор среди философов Средневековья шел о природе общих идей. Является ли идея реальностью, единственной реальностью, как учил Платон, или это всего лишь слово, а реальное есть частное, просто факт? Реалисты и номиналисты спорят с большой тонкостью, и в этих диспутах оттачиваются умы, научный словарь обретает свою точность. Святой Бернар, который упрекает Пьера Абеляра в том, что тот отрицает загадочность и неясность веры, считает, что истинное познание Бога происходит через интуицию и что тот, кто вкусил этой истинной пищи души, относится с презрением к сухим коркам познания, которые грызет рационалист. Но кажется, это не убеждает Абеляра. «Смешно, – говорит он, – рассказывать другим о том, чего ни ты сам и ни кто другой не может понять». В этом Абеляр предвосхищает Декарта.

Абеляр и Элоиза. Миниатюра. XIV в.

7. Все творчество святого Фомы Аквинского направлено на то, чтобы успокоить верующих и показать им, что вполне возможно примирить Аристотеля со Священным Писанием, а разум – с верой. «Истина, – говорит святой Фома, – одна, а следовательно, истина, проистекающая из знания, и истина, проистекающая из веры, должны совпадать». Или же Аристотелева логика неверна, или же она должна подтверждать истину, данную в Откровении, или хотя бы ту часть этой истины, которая может быть доказана. «Ибо некоторые вещи, которые подлинны от Бога, превосходят способность человеческого разума – например, что Бог един в трех лицах, – тогда как другие вещи доступны даже естественному разуму – например, что Бог существует». Так оказывается разрешенным духовный кризис, который мог бы нарушить равновесие XII в. Святой Фома утвердил веру, но тем же самым он узаконил и научные исследования. Если вера и познание, дух и мир земной, идея и реальность необходимым образом совпадают, то человек имеет право искать истину как в мире земном, так и в Священном Писании. Он может ставить вопросы перед реальностью, исходя из своих органов чувств и своего жизненного опыта; задачей его рассуждений будет согласовать результаты опыта с традицией, данной путем Откровения. Таким образом, святой Фома предвосхищает современный нам мир. Но в то время как ученый XX в. считает невозможным создавать образ мира и признает, что не знает общего замысла всего сооружения, что лишь отдельные камни этого сооружения ему пока удалось измерить, святой Фома обращается к Откровению и возводит до божественной истины шпиль своего духовного собора.

8. В те времена философы и богословы пишут на латыни, но начиная с XI в. во Франции появились жонглеры и труверы, которые ходили из замка в замок, с одной площади на другую, распевая героические песни на народном языке; вначале это были коротенькие стихи, а потом и длинные героические песни – chansons de geste. Хотя это было время Крестовых походов и рыцарям вполне хватало реальных военных дел, им нравились воспоминания о прошлом. Они испытывают ностальгию по Карлу Великому и даже по Александру Великому. Одна за другой появляются «Песни о Роланде»; монахи сообщают исторические детали; каждый трувер создает свою интерпретацию. Влияние на общие нравы этих повсюду повторяемых песен, закрепленных в головах и ритмом, и созвучиями, было столь велико, что к концу XII в. современный рыцарь начал подражать эпическому рыцарю точно так же, как позднее каждый влюбленный будет подражать Сен-Прё или Вертеру. Героические песни пробуждают воинскую доблесть; личное мужество оборачивается такой гордостью, что доходит до полного отказа от всякой помощи и поддержки; Роланд отказывается трубить в рог, чтобы призвать на помощь Карла Великого, и тем самым обрекает на гибель своих доблестных спутников. И вот этот-то дух героизма, доведенный до абсурда, и погубит французское рыцарство в битве при Креси. Рыцарь предан своему сюзерену, и его проблемами становятся конфликты, связанные с верностью. Он щедро расточает свое имущество, но крайне дорожит своей честью; всякую обиду он смывает кровью обидчика; он не нарушает слова, даже если оно дано врагу. Святой Людовик, король-рыцарь, поступает честно с сарацинами и предпочел бы потерять целую провинцию, чем нарушить договор. Если мы вспомним о коварстве франкских королей, нашедшем свое отражение в творчестве Григория Турского, то нравственность, описанная в героических песнях, представляет собой замечательный прогресс. В «Песни о Роланде» мы впервые обнаруживаем упоминание о чувстве патриотизма, любовь к doulce France – «милой Франции» (которая, может быть, ограничивается всего лишь территорией Иль-де-Франс, но разве в этом дело?). Эта героическая литература внесла значительный вклад в формирование французской души, и некоторые непроизвольные вспышки гордости у французских героев наших дней очень напоминают все ту же «Песнь о Роланде».

9. Наряду с героическими песнями, во Франции развивается и другая литература, в центре которой стоит Женщина, а сюжетом является Любовь. Откуда этот новый взгляд на женщину? В начале периода феодализма с ней обращались достаточно сурово. Нравы были грубыми. Дочь владельца замка должна была не только помочь рыцарю снять доспехи, приготовить ему постель и помочь искупаться, но и массировать ему тело до тех пор, пока он не уснет («Жерар Руссильонский»). Феодальный брак был деловой или политической сделкой, о любви не было и речи. Иногда супруги настолько не выносили друг друга, что при помощи уловок клириков они искали поводов для аннулирования брака. Это не вызывало больших сложностей, и поэтому многие женщины выходили замуж по три-четыре раза. Короли не проявляли ни капли нежности по отношению к королевам. Алиенора Аквитанская, жена Генриха II, Ингеборга Датская, жена Филиппа Августа, провели часть своей жизни в тюрьме. Но во времена Крестовых походов, во времена длительного отсутствия сеньора, возрос авторитет «дамы», так как из мужчин в замках оставались только юноши – пажи – или клирики, знавшие грамоту. У этих мужчин вожделение переплетается с уважением; паж или клирик «сублимирует» в стихах свою любовь, которую не осмеливаются провозгласить во всеуслышание. С другой стороны, у людей более богатых появляется больше свободного времени; они занимаются музыкой в женской половине замка. В очаровательных маленьких двориках замков Лимузена, Перигора, Пуату или Аквитании трубадуры распевают свои стихи под собственный аккомпанемент. Воспеваемая ими любовь – это любовь покорного слуги, любовь, полная глубокого уважения, почти религиозная. Они были знакомы с «Искусством любви» Овидия. Празднуются «куртуазные свадьбы», довольно сомнительные по своей сути, во время которых, по крайней мере в теории, завязываются только сердечные и духовные связи, но иногда их освящают духовные люди. Знатные дамы открыто заводят любовника при живом муже – это начало новой традиции. Организуются «суды любви», где сеньоры и дамы откровенно обсуждают важные вопросы: «Кто лучший друг: клирик или рыцарь?» Алиенора Аквитанская внедряет эти куртуазные нравы при французском, а потом и при английском дворе. Великий поэт того времени Кретьен де Труа живет при шампанском дворе, где царствует графиня Мария, дочь Алиеноры. И жена суверена предлагает поэту для стихов тему Ланселота – тему любви рыцаря, покорного своей даме. В период Средневековья француженки находятся в авангарде движения женщин за эмансипацию. Куртуазность имеет и другие глубокие и счастливые последствия. Она не только порождает любовные песни и «Роман о Розе», но и налагает некоторые правила поведения в обычаях, что является большим шагом вперед на пути цивилизации. Уже с этого момента закладываются некоторые черты будущей Франции: влияние женщин и то большое значение, которое приписывается любви.

 Ничего не стоит пение, если оно не исходит из самого сердца.И песнь не может исходить из сердца, если нет в нем глубокой и нежной любви. 

10. В то время как в замках и при дворах куртуазность подготавливала приход «цивилизации аристократии» (которая достигнет своего зенита в XVII в.), в городах нарастает недовольство горожан и клириков надменным и часто презрительным поведением рыцаря. Ведь студенты и купеческие сыновья тоже умеют слагать стихи, но тон этих стихов был откровенно насмешливым и мятежным. Женщина? Послушайте, что говорят проповедники: «В раю у Адама и Бога была только одна женщина; и не было ей покоя, пока не добилась она изгнания своего мужа из этого сада наслаждения и тем самым обрекла на муки Христа». Другой проповедник живописует женщин бегающими по улицам Парижа «с обнаженной шеей и вываливающимися наружу грудями». Некий анонимный трактат «De ornatu mulierum» («О женских украшениях») живописует женщин с их извечной заботой нравиться. Вот названия глав этого трактата: «Об украшениях для волос», «О приукрашивании лица», «Об эпиляции», «Об отбеливании зубов», «О том, как делать дыхание приятным», «Об улучшении цвета лица». Можно было воспевать и очарование женщины, прославлять ее власть, но, «оплачивая покупки жен в разных лавках, мужья хорошо знали цену женщины. А в тавернах они обменивались на их счет откровенными признаниями». Горожан забавлял тот поэт, который высмеивал женщину и ее притязания, рыцаря и его заносчивость или даже саму Церковь – честолюбивых прелатов, теологов, озабоченных своими барышами, христиан, позабывших заповеди Иисуса Христа. Таким образом, возникает целый пласт литературы, получившей название «нравоучительной», которую можно считать противоположностью героическим песням, революцией в зародыше, уравнительной сатирой, по своему характеру столь же французской, как и героическая поэма. Возможно, именно это смешение стилей обеспечивает уравновешенность страны. С этой точки зрения нет ничего более примечательного, чем «Роман о Розе», состоящий из двух частей: первая – «где всюду царит любовь» – написана Гильомом де Лоррисом, вторая – дидактическая и сатирическая – принадлежит Жану де Мену. Вторая часть «Романа о Розе» – произведение революционное. Привилегии благородных? Но истинное благородство заключается только в сердцах. Все люди равны между собой:

 Как сотворил Я их существами единоподобными,Такими и появляются они при рождении;По моей воле рождаются они сходными, нагими,Сильными и слабыми, дородными и мелкими —Все эти кушанья равны,Когда речь идет о состоянии человеческого существа. 

У кого нет личных качеств, тот всего лишь «виллан». А сам король? Это великий виллан, призванный защищать страну. Любовь? Это просто естественная потребность, присущая как людям, так и животным, которая не заслуживает ни порицания, ни восхваления:

 Разве заслуживает восхваленияТот, кто потребляет пищу? 

11. Нас многое поражает при чтении этой средневековой литературы. Первое – это неизменность сущности человека, что не зависит ни от какой эпохи. Нас может ввести в заблуждение необычность событий или одеяний, но под рыцарскими доспехами пребывает все тот же солдат, что и под современным battledress (камуфляжем); под средневековым платьем с длинным рукавом – все та же женщина, которую уже описал Овидий или которую позднее изобразит Бальзак. Трактаты о нравственности XIII в. остаются актуальными и сегодня. Откройте «Le Doctrinal Sauvage», и вы прочтете: «Если вы уважаете человека, то остерегитесь рассориться с ним из-за пустяка. Если вам говорят о нем плохо, то не верьте и подождите, пока не узнаете всей правды, потому что на многих людей возводят напраслину… Если вы видите безумца в состоянии умопомешательства, то избегайте подстрекать его на людях, потому что он обязательно вас оскорбит…» Мудрость моралиста былых времен, мудрость Соломоновых притчей, мудрость Евангелия и современных моралистов, Монтень или Ален – все перемешивается в трудах различных времен. Второе – доступность стиля. Язык еще недостаточно ясен, но ум авторов, точность суждений делают их тексты достаточно легкими для понимания. В этой средневековой Франции уже незримо присутствуют и Лафонтен, и Ларошфуко. Третье – привлекательная непринужденность таких историков, как Жуанвиль или Виллардуэн, не мешает им достигать высот подлинного величия. У скульпторов, украшавших соборы, мы обнаруживаем те же качества, которые позднее находим у Дега или Мане. Сочетание привычного реализма со строгим искусством создает чисто французское смешение стилей.

Иллюстрация к «Роману о Розе» Гильома де Лорриса и Жана де Мена. Миниатюра французской школы. XIV в.

12. В Средние века религия является средоточием всякой мысли, поэтому религиозная архитектура и скульптура, задуманная как вспомогательное по отношению к архитектуре средство, представляют собой основные виды искусства. Вот почему по всей Европе возникают соборы – белые «молитвы в камне», и пример их создания подала Франция. Не подлежит сомнению, что и в Англии, и в Германии верующие подражали французским церквам, opus francigenum. Но почему? Потому что во всем христианском мире престиж Франции Капетингов был очень высок. С одной стороны, это объяснялось существованием во Франции больших монашеских орденов Клюни и Сито, влияние которых распространялось на всю Европу; с другой – авторитетом на Востоке Людовика Святого и французских принцев; кроме того, это, возможно, объяснялось и славой Парижского университета. Соборы в романском стиле, изогнутые своды которых еще походили на римские базилики, возводились обычно монастырями и принцами. Когда ясный и упорядоченный нормандский гений стал создавать планы соборов, таких как в Кане (соборы мужского и женского монастырей, церковь Святого Петра), то они достигли наивысшей красоты чистых линий. Начиная с XII в. постройка собора становится делом всего города. Он превращается в «книгу народа, у которого не было книг». На его стенах, на его порталах читается истина, данная в откровениях, а капители его колонн иллюстрируют повседневную мораль или вечные муки грешников. «В Средние века, – говорит Виктор Гюго, – все наиболее значительное, чего достигал человеческий гений, он записывал в камне». Искусство Средневековья лишено чувственности, это дидактическое искусство. Собор – это «теологический трактат». Для церкви создается музыка: мессы, реквиемы, аллилуйя; и эта музыка анонимна, как анонимна скульптура, ибо ее цель – помочь сосредоточиться на молитве Богу. В те времена всякое искусство является производным от религии, это мистическое причащение Богу, и оно должно изображать Божественные таинства, ангелов, святых и дьяволов или же напоминать Божественные догмы в символической форме. Так происходит во всех глубоко религиозных цивилизациях, и подтверждением тому может служить буддийское искусство, которое, подобно христианскому искусству XII в., не интересуется бренным миром.

13. Слово готика очень плохо подходит для обозначения архитектуры великих соборов. Средневековье никогда не говорило о готическом стиле; те, кто впоследствии придумал этот термин, хотели отречься от самых красивых зданий западного мира как от варварских символов. Может быть, ее следовало назвать стрельчатой архитектурой? Но стрелка не значит полуарка, и, кроме того, полуарка не имеет в готике абсолютного характера. Дело в том, что, вдохновляясь римскими, арабскими и византийскими источниками, понемногу овладевая техническими навыками в искусстве возведения сводов, французские архитекторы создали чисто свое самобытное искусство строительства религиозных зданий. Соборы, построенные до XII в., называются архаичными, созданные в период с XIII по XIV в. – классическими, а возведенные в XV в. – пылающими или декадентскими. Техническое открытие (нервюра) позволило перенести лес сводов на внешние опоры и на контрфорсы, что освобождало стены от выполнения их обычного предназначения и позволяло облагораживать сплошную каменную кладку витражами и превращать всю церковь в воспарение души к Небесам.11   «Чтобы поддерживать свод, – пишет Сонье, – они перекидывают по диагонали от одной арки, дублирующей внутреннюю поверхность свода, к другой две выступающие нервюры, которые перекрещиваются в замке свода. Вслед за тем между этими нервюрами можно строить своды и стены из более легких материалов. Археологические исследования неопровержимо доказали французское происхождение стрельчатого оконного проема. Нервюра появилась в Иль-де-Франсе. Это новшество, вызванное необходимостью избежать излишнего давления романских сводов, которые часто обрушивались, а также стремлением придать церквам большие размеры, повлекло за собой применение контрфорсов…»

[Закрыть]

Во всем мире нет более одухотворенного храма, чем собор в Шартре. Собор в Амьене не менее красив, но в нем присутствует буржуазный дух. В его архитектуре ясно ощущается, что при его создании француз из средневековых фаблио сотрудничал с французом-крестоносцем. Иногда на завершение шпилей не хватало денег, и тогда на вершине башни оставалась плоская площадка, как на соборе Нотр-Дам в Париже. Кстати, необходимо обратить внимание на это название – Нотр-Дам. В те времена особо почитался культ Богородицы, потому что он объединял в себе набожность и куртуазность, Бога и Мать. Этот культ в сочетании с культом святых придавал религии человеческую теплоту, покорявшую души и помогавшую объединять энтузиазм отдельных людей при возведении собора. Но имена гениальных и скромных скульпторов той эпохи остались нам неизвестны. Они соглашались на полную подчиненность архитектору и заполняли своими творениями те ниши и порталы, которые им были указаны. Иногда они лишали тела статуй подлинной материальности, удлиняли их, придавали божественное выражение лицам и улыбкам; иногда они отдавались буйному и сатирическому воображению, чтобы создавать дьяволов и их жертвы. Но они всегда подчинялись общему замыслу творения. Только в XIV в. скульптура обретет самостоятельное от здания существование.

14. Соборы олицетворяют веру религиозной эпохи и местный патриотизм городов или гильдий. Купеческие корпорации идут на расходы по их строительству. В Средние века торговля и ремесла были кооперативны. В начале возрождения товарообмена это было вызвано прямой необходимостью, потому что в борьбе с сеньором или при защите от разбойников купцы могли рассчитывать только на объединенные силы своей группы. При такой ситуации интересы отдельной личности подчиняются правилам коллектива. В управляемой экономике Средневековья было запрещено создавать черный рынок, была запрещена скупка товара или продажа сверх установленных цен. Эти правила были легко всеми приняты, потому что они исправно приносили плоды. Проблемы коммуникаций сдерживали развитие рынка, а потому руководить довольно ограниченной экономикой было нетрудно. Святой Фома учил, что частная собственность дана человеку только ради блага всего сообщества. Каждый предмет имел «справедливую цену», а наживаться сверх этой цены было тяжким грехом. Церковь запрещала давать деньги под проценты, потому что деньги ничего сами по себе не производили. Но потребность в капиталах была постоянной, и сначала в случае нужды обращались к евреям, которые не следовали законам Католической церкви, а позднее – к ломбардцам, которые обходили церковный запрет тем, что брали не процент, а «возмещение убытка» в случае задержки возврата взятых денег. У средневековых купцов и ремесленников были нравственные и общественные обязательства; они образовывали ордены точно в том же смысле слова, что и рыцарство. Целью их жизни было не наживать состояние, а быть угодными Богу и соблюдать закон. Прево парижских купцов был важным лицом, с которым советовался сам король. Горожане, входящие в гильдии, носили одежды, подбитые мехом, столь же импозантные, как и одежды должностных лиц короны. А полуголодный клирик завидовал и тем и другим.

Собор Нотр-Дам в Париже. Алтарная часть. Завершена в 1180 г.

15. В этот период немного улучшилась и судьба сельскохозяйственных тружеников. В героических песнях виллан предстает существом низшего порядка, тупым и диким. Но ведь трувер пел только для обитателей замка, а действительность не была столь однозначной. В начале феодальной эпохи часть поместья, принадлежащую сеньору, его «заповедник» (домен), обрабатывали рабы (пережитки римского периода), а кроме того, существовала и барщина для держателей, которая могла доходить до трех дней в неделю на каждого человека. В Средние века рабы исчезли: а) потому что рабство не соответствует христианству; б) потому что оно нерентабельно; в) потому что такие изобретения, как упряжной хомут, сделали ненужным самый тяжелый труд. Виллан – это свободный человек, несущий определенные, но все уменьшающиеся обязанности. К концу XII в. в некоторых поместьях барщина достигала десяти дней в году. «Заповедник» владельца сократился, а земли сдавались держателям. Продажа натуральных продуктов была затруднена, поэтому сеньоры предпочитали получать ренту и арендную плату. Предводитель дружины, некогда военный защитник, превратился в «земельного рантье». Villa превратилась в деревню (village), где каждая семья проживает в принадлежащей ей хижине, которая обычно состоит из одной комнаты, где содержатся и домашние животные, и домашняя птица. Жизнь крестьянской семьи понемногу обретает те черты, которые присущи ей и сегодня, только дети реже ходили в школу, а родители чаще посещали церковь. На ярмарки, сроки проведения которых во многих деревнях соблюдаются еще и поныне, собирались менестрели и жонглеры (в наши дни их заменили карусели и тиры). Иногда на ярмарку забредал монах-проповедник. Но, кроме этих случаев, контакты с внешним миром были редки. Все необходимое производилось в поместье; исключение составляли плуги и другие орудия труда, мельничные жернова и ножи – все это закупалось у ярмарочных торговцев. Начиная с XII в. сын серва, если он обладал честолюбием и предприимчивостью, мог освободиться, уйдя в город или поступив в монашеский орден.

iknigi.net

Читать книгу История Франции Андре Моруа : онлайн чтение

Текущая страница: 9 (всего у книги 51 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

6. Он умер могущественным, но трепещущим от страха. Картина последних лет его жизни, нарисованная Коммином, окрасила для историков в определенные цвета и всю его жизнь целиком. Отсюда и его портрет, нарисованный черными красками. Романистам нравится изображать его в замке Плесси-ле-Тур одетым в грубые суконные одежды, в меховом колпаке, с которого свисают фигурки из свинца; он окружен арбалетчиками и лучниками, а на ветвях деревьев раскачиваются повешенные – «Это сад короля Людовика». Он ходил смотреть на клетки, в которых томились его враги, но и сам пребывал в клетке, оставаясь узником своих страхов. Откуда столько подозрительности? Мучился ли он угрызениями совести? Конечно, он душил налогами свой народ, но делал он это только для того, чтобы лучше этот народ защитить. Он был суров с феодалами, но зато вновь собрал Францию воедино. Он провел полезные реформы, стремился к упорядочению системы мер и весов, советовал уничтожить плату за проезд по внутренним дорогам страны (внутренние торговые пошлины), создал почтовые станции на расстоянии каждых четырех лье. Он поощрял торговлю и даже высказывал желание, чтобы это занятие, как и в Англии, не рассматривалось бы дворянством как унижающее его достоинство, но в этом начинании он потерпел неудачу из-за спесивой надменности феодалов. Короче говоря, он был велик в своих помыслах, но мелок в своих методах. «Душа низкая и недостойная королевского величия», – говорит Боссюэ. Однако это не совпадает с мнением Коммина, который хорошо его знал: «Я всегда видел его в трудах и заботах». И он показывает, что король, если случайно оказывался без дела, искал себе занятие и в любую погоду гонялся на охоте за оленем, чтобы вернуться утомленным и всегда на кого-то в гневе. Это скорее признак души неспокойной, чем низкой. Да и как он мог бы не испытывать раздвоенности, этот наследник королей-рыцарей, которого ссоры со своим собственным отцом, а потом с герцогом Бургундским с юности научили недоверию и ненависти? Король-делец со всеми недостатками горожанина, но и со всеми его достоинствами, который, в сущности, только и занимался что делами страны. «Он принял добродетельную смерть, – говорит Коммин, – гораздо более добродетельную, чем кто бы то ни было другой, кого я видел умирающим». Еще при жизни он назвал своего сына королем и наказал, чтобы в королевстве сохранялся мир вплоть до совершеннолетия нового короля.

7. А новому королю Карлу VIII исполнилось в то время тринадцать лет. Он был слаб телом, некрасив, с большой головой, забитой рыцарскими романами. Воспитывался он в замке Амбуаз, вдалеке от отца, любимым ребенком которого была дочь Анна, вышедшая замуж за Пьера де Божё. И на супругов Божё Людовик XI возложил регентство. Это вызвало ропот, еще более усилившийся, когда Анна под давлением общественного мнения попыталась «зачистить» советников покойного короля. Тогда и сам Коммин познал тюремное заключение. Вновь создалась Лига общественного блага, но на этот раз народ прозвал эту войну знати «безумной войной», что явилось знаком времени. Народ больше, чем когда-либо прежде, устал от феодалов и склонялся на сторону короны. Людовик Орлеанский и герцог Бретани Франциск II руководили этим заговором. Анна де Божё одержала над мятежниками две победы: одну – военную, а другую – политическую. В 1484 г. она созвала Генеральные штаты, чтобы доказать, что народ находится на ее стороне. Штаты ее поддержали, но потребовали свобод, предоставленных во времена Карла VII, потому что во все времена прошлое представляется «золотым веком». Эти штаты привезли наказы, и на них прозвучала поистине революционная речь депутата Филиппа Пота, сеньора де ла Роша из Бургундии: «Государство – это творение народа… Суверенный народ создает королей своим одобрением… Они являются королями не для того, чтобы получать доход с народа и обогащаться за его счет, а для того, чтобы, забывая о своих личных интересах, обогащать свой народ и делать его счастливым. И если они поступают иногда по-иному, то они становятся тиранами…» Штаты потребовали, чтобы их созывали каждые два года. Но на следующий день они обнаружили, что ковры сняты со стен, а мебель вынесена. Суверенный народ подчинился.

8. Со смертью Франциска II, герцога Бретани, возникла неотложная проблема. Наследницей была Анна, его дочь. Тот, кто женился бы на ней, получил бы Бретань. Среди претендентов был Максимилиан Австрийский, вдовец после смерти Марии Бургундской. Через свою дочь Маргариту он уже был правителем Фландрии, а если бы он получил еще и Бретань, то полностью окружил бы Францию. Анна де Божё действовала быстро и предложила герцогине в мужья своего брата, подкрепив брачное предложение сорокатысячной армией. Перед такой формой ухаживания трудно устоять. Анна попробовала возразить, что король Франции помолвлен с Маргаритой Австрийской, но Божё ответили, что эта детская помолвка уже давно расторгнута. Герцогиня смирилась и, несмотря на безобразную внешность мужа, вскоре полюбила его. Тоже некрасивая, худая, хромоногая, но «хитрая Бретонка», она была хорошо образованна и покровительствовала искусствам. Она проживала в Амбуазе, окруженная бретонцами, и ее родная страна осталась ей верна. Еще долгое время Бретань будет заявлять, что она соглашается на суверенитет французских королей только как наследников «доброй герцогини». После заключения этого брака цели де Божё были достигнуты, и Анна отошла от дел. Она оставила своего брата повелителем прекрасного королевства, в котором ему уже некого было бояться.

XI. О том, как в XIV–XV вв. Франция постепенно перешла от Средневековья к Новому времени

1. Нет ничего более ошибочного, чем представлять себе, что западное общество скачкообразно перешло от одной социальной формации, названной Средневековьем, к другой, получившей название Возрождение. Эти названия стали употребляться гораздо позднее и исключительно из соображений удобства изложения материала. История создается личностями и событиями, а не целыми периодами. Верно только то, что в XIV–XV вв. цивилизация, чувственная и рационалистическая в одно и то же время, начала медленно завладевать христианским миром и что постепенно черты феодализма утратили во Франции свою значимость. Мы уже видели, что Карл VII и Людовик XI обзавелись регулярными армиями; мы также отметили, что возросшая значимость пехоты привела к ослаблению политической силы феодальной кавалерии. Социальные установления следуют за новшествами с большим отрывом во времени, но в конце концов они всегда начинают нарушать ровный ход времени: внутриполитическая власть французского короля от войны к войне только возрастает. Король стал не только защитником, но и хозяином страны. Лучники останавливали кавалерию, пушки пробивали бреши в донжонах. Отсюда следует, что феодал был обречен. Основательно укрепившись на личном, национальном и религиозном фундаментах, сын Франции, помазанник Божий, чудотворец и главнокомандующий, король доминировал над всеми остальными силами, что проявлялось в самых различных формах: духовный авторитет Людовика Святого, просвещенный деспотизм Карла V и Карла VII, коварная демагогия Людовика XI. Но верховенство королевской власти уже почти не ставилось под сомнение. Ни мир феодалов, ни Генеральные штаты не возражали против ее усиления. Спокойно и уверенно французская монархия продвигалась к абсолютизму. Однако это не пугало французов: они чувствовали себя хорошо защищенными. «Наш король, – говорит Коммин, – является господином мира, у которого меньше всего причин произносить такую фразу: „У меня есть привилегия возлагать на подданного то, что мне угодно“, – ибо ни он и ни кто другой не имеет такой привилегии, и те, которые это говорят, чтобы заставить еще больше уважать короля, не воздают ему никаких почестей; наоборот, они заставляют тех соседей, которые ни за что на свете не хотели бы быть под властью короля, ненавидеть его и бояться…» Ни сам король и ни кто другой не имеет такой привилегии… Вот фраза, несущая главную мысль. Таким образом, для Коммина король ограничивал себя правилами и признавал границы своей власти, которыми были обычаи страны. У Людовика XI и Карла VIII были совсем иные представления о природе их власти, чем представления, бытовавшие в XVII в.

2. Все три сословия королевства жили своей обособленной жизнью. Дворянство охраняло свои привилегии. Освобождение от налогов – решение, вынесенное самими же пэрами, – создавало для них ни с чем не сравнимые социальные условия. Но за время Столетней войны дворянство показало себя непригодным к военной и политической роли. Пропитанное идеями рыцарства, оно не было реалистичным; и хуже того, оно считало для себя просто оскорблением быть реалистичным. Дворянство, со своим ребяческим тщеславием, по-детски занятое турнирами, пирами и военными тренировками, одержимое облегчением собственного положения, проявляло мало патриотических чувств. Оно бурно выражало свои страсти, и примером тому могут служить факты мести бургундского двора. Дворян не удерживали никакие религиозные чувства. Историки (такие как Фруассар или Монстреле) воздают рыцарским идеям словесную похвалу, ибо кто же еще защитит сироту и вдову? Куртуазная любовь превратилась в ритуал. Во время турнира рыцарь называет свою даму, носит ее цвета, ее платок, а иногда даже и ее рубашку, которую возвращает ей испачканной своей кровью, но во всем этом нет подлинных чувств. Еще оставались отдельные подлинные рыцари, как, например, отец Баярд, который учил своих сыновей кодексу чести: «Служите Богу. Будьте добры и вежливы с любым дворянином. Будьте скромны и услужливы с каждым человеком. Не будьте ни льстецами, ни доносчиками. Будьте честны в словах и в делах…» Но только потому так громогласно воспевают Баярда, что он был исключительным человеком. И сам Баярд тоже любил ломать копья на многочисленных турнирах. Но уже приближаются те времена, когда реалистически думающие солдаты скажут: «Копья существуют не для того, чтобы их ломать, а солдаты существуют не для турниров; держи оружие в порядке и убивай врага». Это и герой, и солдат.

3. В период Средневековья духовенство усвоило феодальный образ жизни. Великолепию турниров соответствовало великолепие культовых обрядов. Народу нравилась пышность церковных церемоний, но он осуждал роскошь частной жизни епископов. Великий раскол, в период которого два папы оспаривали свою власть над христианским миром, ослабил авторитет Церкви. Зачем страшиться отлучения, если сами отлучающие отлучали друг друга от Церкви? Французский народ оставался верующим, но он осуждал торговлю церковными должностями и индульгенциями, а также отсутствие христианских добродетелей у некоторых представителей духовенства. Народу были ненавистны сожительницы священников (их называли претрессами). Многие начали задумываться о необходимости реформирования Церкви. В 1438 г. французское духовенство и король Карл VII добились от папы одобрения Прагматической санкции Буржа – важного акта, уничтожившего римскую фискальную систему, по которому королю и Церкви Франции отныне передавалась часть доходов, отходившая ранее папству. В духовном плане новый мистицизм лучше отвечал потребностям воистину христианских душ. «О подражании Христу», трактат Фомы Кемпийского, написанный около 1430 г., говорил о набожности, основанной на любви и милосердии. Не будь такого обновления, Католическая церковь в следующем веке оказалась бы неспособной бороться с возникшей Реформацией.

4. Весьма активное третье сословие состояло в основном из горожан. Они представляли собой класс, отличный от остальных народных масс, который имел к тому же свои привилегии. В него можно было быть принятым, но для этого существовали особые условия и пошлина на вступление. Величественность муниципалитетов крупных городов была, казалось, совершенно феодальной. В Париже насчитывалось в то время примерно 300 тыс. жителей. Реймс считался вторым городом королевства. Многие горожане покупали владения, принадлежавшие сеньорам, и сами, как дворяне, имели арендаторов и испольщиков. Правила в их корпорациях становились все более и более жесткими. Ремесленники гильдий селились кварталами, и их ремесло было наследственным. В некоторых городах уже формировался настоящий класс городских капиталистов, занимавшихся международной торговлей. В деревне оставалось все меньше сервов. От старинного обычая сохранялись только отголоски: например, ленник должен был испросить разрешение на женитьбу у своего сеньора, что послужило основанием для глупой легенды о «праве первой ночи» (праве сеньора на первую брачную ночь), которого никогда бы не потерпела Церковь. Работящий и бережливый, французский крестьянин процветал до тех пор, пока его не касалась война и налоги. Но его грабили солдаты и разбойники, а талья была очень тяжела.

5. В конце Средневековья изменяется и французское искусство. Во время Столетней войны разруха и нищета достигали такой степени, что возводить большие здания уже не представлялось возможным. Большинство художников укрылись в тех регионах, которые оставались вне конфликта: в Бургундии, в Италии и в некоторых районах Фландрии. Их все еще вдохновляли религиозные темы. История Жанны д’Арк позволяет измерить силу веры в XV в.; даже критические замечания, адресованные Церкви, позволяют судить об этой вере. Если бы в те времена люди не были такими верующими, то их не заботили бы религиозные реформы. Но новое религиозное искусство уже не являлось столь дидактическим, оно было более трогательным, чем искусство XII и XIII вв. Художник покидает Град Божий и начинает наблюдать царства мира сего. Средневековье выразило свой идеализм в скульптурах на порталах, придав телам ангельскую бестелесность. В XV в. сцены Страстей становятся более реалистическими (в частности, под влиянием фламандцев). Миниатюристу с садизмом человека, который сам настрадался, нравится рисовать мучеников. Он разглядел «пластическое целомудрие страдания». Идея смерти завораживает Вийона, так же как Пляска Смерти завораживает скульпторов. Парижане посещают места, где хранятся кости убиенных младенцев. В Бургундии возникает изумительная школа, которая создает в основном надгробия. Некоторые из этих памятников, где члены черного братства кающихся грешников несут умершего, просто великолепны. «В XII в. французский мастер-камнетес начинает обращать свой взор, столь долго устремленный к небу, на земное. Художник становится наблюдателем». В противоположность тому, что происходит в Италии, мы почти не находим во Франции той поры художников, рисующих фрески, потому что стены готического собора заняты витражами и не оставляют для них места, но зато славятся талантливые французские миниатюристы и художники-иллюминаторы (Жан Фуке), которые вдохновили художников итальянского Возрождения. Миниатюра в их изображении становится картиной, ее фоном служат великолепные пейзажи, нарисованные ими сцены охоты или процессии достойны Карпаччо или Беноццо Гоццоли.

6. Но если говорить о светском или мирском искусстве, то в XIII в. оно находилось под покровительством богатых городских коммун, которые строили только дозорные башни и ратуши. В XIV и XV вв. влиятельный и богатый человек заставляет художников работать на себя. Король Карл V был великим строителем дворцов и замков. Это в его царствование Лувр Филиппа Августа, расширенный архитектором Раймондом дю Тамплем, официально становится королевской резиденцией. Сыновья Иоанна Доброго были меценатами (гобелены из Анжера, заказанные Людовиком, герцогом Анжуйским; «Великолепный часослов», выполненный для Иоанна, герцога Беррийского). Богатые купцы, такие как Жак Кёр, строят себе дворцы, украшенные скульптурами. Эта эпоха имеет склонность к портретам, сценам охоты и к изображению процессий. Произведения искусства оседают уже не в сокровищницах соборов, а в частных коллекциях. Большие сеньоры и большие финансисты хотят иметь у себя сокровища, собранные со всех сторон света. Коллекционер поощряет чувственное искусство и искусство роскоши. С женского тела снимают покровы. Мирское перемешивается со священным, и в картине «Богородица с Младенцем» Агнесса Сорель, любовница короля, изображенная в виде Мадонны, обнажает грудь дивной красоты. Большой прогресс делает в тот период и городское искусство архитектуры. Апартаменты становятся более светлыми и менее обогреваемыми. Купцам Аббевиля нравится украшать свои лестницы и оконные проемы гротескными и смешными деревянными скульптурами. Художник – строитель соборов соглашался на безвестность и в вере обретал свою награду. Но начиная с XV в. (и особенно с XVI в.) художник становится уважаемым, обласканным и знаменитым.

Рыцарский турнир. Поединок Ланцелота с Черным рыцарем. Французская миниатюра. XV в.

7. Те же изменения происходят и в литературе. Она также перестает быть анонимной и становится авторской. Героические песни, которые постоянно переделывались и дополнялись, некогда слагались целыми группами поэтов. Но теперь нам уже известна жизнь Карла Орлеанского и Вийона, она находит отражение в их произведениях и подтверждается такими историками, как Фруассар и Коммин. И авторы мемуаров, и историки описывают жизнь, ими самими прожитую. Эти воспоминания придают их хроникам то особое очарование, которого мы не найдем у пришедших им на смену ученых-историков, пользовавшихся сведениями, полученными из вторых рук. Чувства, выраженные Франсуа Вийоном, точно соответствуют чувствам, представленным в художественных произведениях того времени: глубокая грусть, болезненная вера, неотвязная мысль о смерти. Нет больше той доверчивости, существовавшей в XIII в., когда люди создавали Град Божий. Ужасы войны, неразбериха гражданских войн пробудили в них чувство скептицизма и усталости. Вийон еще может трогательно молить «Царицу Небесную и Правительницу земную» от имени своей матери, «смиренной христианки», но он понимает, что общество устроено плохо, что срам и жестокость распространены повсеместно и что смерть, единое для всех лекарство, равно унесет вора и палача, «королеву Бланку, подобную лилии», и «Жанну, добрую жительницу Лотарингии, которую англичане сожгли в Руане». (Впрочем, в «Балладе о дамах былых времен» он черпал вдохновение в Библии и в трудах святого Бернара, Исаии и Соломона. Тема гневного обращения к сильным мира сего стара как сама поэзия. Ubi Helena Parisque?18   Где теперь Парис, где Елена? (лат.)

[Закрыть] – вопрошает один из гимнов XI в.) Это эпоха пессимизма:

 Время страдания и искушения,Век плача, тоски и мучений.Время томления и проклятия…  

(Эсташ Дешан)

Следует отметить одну черту, которая свойственна, вероятно, каждой мрачной эпохе: ее поэты ищут для себя выход в трудностях формы. «Легкомыслие – это состояние неистовства». Что может быть более легкомысленного, чем усложнение ритмов? Баллада, рондо, удвоенные рифмы (а позднее – сонеты дю Белле, написанные в ссылке, и Кассу, написанные в тюрьме) имеют то двойное преимущество, что скрывают ужас жизни и создают шедевры. Гийом де Машо (1300–1377), один из величайших французских артистов, автор баллад, месс, мотетов, сумел совместить воедино виртуозность музыканта и поэта.

8. Самым полным выражением греческой души был театр, а римская комедия подхватила традиции Аристофана и Менандра. Но Католическая церковь по моральным соображениям проявила враждебность по отношению к актерам. И все же, начиная с X в., именно Церковь возрождает драму. Появился обычай на Пасху «представлять на сцене» беседы жен-мироносиц возле гробницы. Затем стали появляться настоящие драматические произведения на литургические темы, написанные на латыни. И наконец, в некоторые праздничные дни, иногда на папертях церквей, иногда в балаганах, религиозные братства представляют миракли или мистерии, иначе говоря, «игры» о жизни святых или о Страстях Господних, написанные на вульгарной латыни. Народные представления, такие как в Обераммергау, могут составить впечатление об этих бесконечных пьесах, длившихся иногда по нескольку дней. Весь город собирался посмотреть «Мистерию о Страстях». Публике рекомендовалось соблюдать «любовную тишину». Многочисленные актеры не были профессионалами. «Богу Отцу дан кувшин вина на пять су…» – говорится в «Отчете по расходам на постановку „Страстей“ города Монс». (Опубликовано Гюставом Коэном.) В этих драмах на священные темы присутствовали и комические элементы. Геродот, Пилат, Иуда, евреи предавались чертям, которые строили рожи и выходили из пламени ада, а зрители веселились, глядя на их кривлянье. Непрерывность истории театра во Франции подтверждается тем фактом, что еще в XVII в. «Бургундский Отель» принадлежал братству Страстей. Красное одеяние Арлекина, известное нам сегодня, или красный занавес, обрамляющий сцену, восходят к мантии Аллекина, которой был задрапирован Зев Ада (Г. Коэн). Когда в наши дни эти мистерии и миракли были вновь поставлены в Сорбонне и на паперти Нотр-Дам, то стало очевидно, какую наивную красоту несли они в себе. Комические элементы в них менее хороши: это как раз то и погубило религиозный театр. В 1548 г. парижский парламент счел мистерии непочтительными и запретил их. Два других жанра – моралите и фарс – создали несколько шедевров. «Фарс об адвокате Патлене» отличается стремительностью диалогов и почти механической комичностью Мольера, но в нем нет поэтичности последнего. Существовали еще соти́, которые разыгрывались «глупцами» и «сумасшедшими»; эти сатирические пьесы были пародиями, которые mutatis mutandis19   С соответствующими изменениями (лат.).

[Закрыть] соответствуют нашим современным театральным ревю. Как в литературе, так и в искусстве первое, что поражает в этих ранних французских памятниках, – это ясность построения и смелая верность подробностей. Следует также отметить влияние театра на живопись и скульптуру. Присутствуя на мистериях, художник находил для себя образцы и новые идеи (Э. Маль).

9. Мы привыкли приписывать XV в. изобретение книгопечатания. Но от египетских табличек и до Гутенберга развитие книжного дела было непрерывным. Уже с конца Римской империи кодекс, имевший форму нашей современной книги, начал заменять свитки пергаментов. Возможность печати нескольких экземпляров одного и того же текста с использованием букв, выгравированных на деревянной доске, уже с давних времен была известна в Китае. В XV в. многие обстоятельства придали идее печатания книг новый толчок: открытие многочисленных античных манускриптов, развитие университетов, возросший интерес к рассказам о путешествиях. Ну а то, что называют «изобретением» книгопечатания, так это просто соединение двух новшеств: создание отдельных литер, которые собирались в нужном порядке, а затем вновь рассыпались, и использование металлических литер, которые можно было отливать в неограниченном количестве. Считается, что мысль о применении этих новшеств принадлежит Лауренсу Костеру из Харлема и Иоганну Гутенбергу из Майнца. Как бы то ни было, но начиная с 1455 г. стали создаваться прекрасные книги. Книгопечатание, которое достигло Парижа в 1470 г., медленно изменяло политическую жизнь страны, облегчив формирование и распространение общественного мнения.

10. XV в. можно считать переходной эпохой. Многие дворяне, которые имели укрепленные замки, построили себе особняки, украшенные скульптурами, в различных городах, таких как Периге, Бордо, Руан, Дижон. Наличие двух жилищ можно истолковать как знак того времени. Еще продолжается Средневековье (донжоны), но уже возникает новая форма социальной жизни (особняк, дворец), потому что различные цивилизации сосуществуют, наслаиваясь друг на друга. Даже сегодня мы можем наблюдать многочисленные пережитки Средневековья. Немало феодальных крепостей возвышается по всей Франции, и иногда в этих замках продолжают жить те же самые семьи, предки которых когда-то их возводили (Ларошфуко, Люинь, Юзес и т. д.). В большинстве провинций крестьянские хижины мало изменились с той поры. Здание католической церкви все также остается центром каждой французской деревни. Как и раньше, в ней служит епископ во время своей пасторской поездки. Сегодня паломники путешествуют по железной дороге, но они отправляются в Лурд, как в былые времена шли паломники в Сантьяго-де-Компостела. Чувства, которые испытывал в изгнании Карл Орлеанский, подобны чувствам изгнанников всех времен. В провинциальных семьях еще сохраняется уважение к святым таинствам, к аскетизму, сохраняется некоторое безразличие к личному счастью, которое и в наши дни делает разводы во Франции более редкими, чем в англосаксонских странах.

Братья Лимбург, Бартелеми д’Эйк, Жан Коломбе. Сбор урожая (Месяц сентябрь). Фрагмент миниатюры Роскошного часослова герцога Беррийского. Между 1412 и 1416

11. Давайте откроем хронику Жана де Труа, чтобы узнать, каковы были мысли и заботы рядового француза XV в.

1460 год. Хлеба́ «хорошо уродились», но будет мало фруктов. Урожай винограда будет невелик, но зато вино обещает быть превосходным. Это «добрый год». В Париже одна женщина за укрывательство краденого была закопана живьем, а ее имущество конфисковано; чтобы отсрочить казнь, она уверяла, что беременна, но матроны сказали, что это не так. Сена и Марна вышли из берегов…

1461 год. Король Людовик XI прибыл в Париж. При его вступлении в город герольд Луаяль Кер представил ему пять знатных дам, которые изображали пять букв слова «Париж», и каждая из пяти дам произнесла приветствие. Лошади были покрыты попонами из золотой парчи, подбитой соболем, из бархата, подбитого горностаем, и из дамасского шелка, украшенного серебром и золотом. У фонтана Понсо три красивые девицы изображали сирен, все три были обнажены, и люди любовались «их красивыми круглыми и твердыми грудями, на которые приятно было смотреть»; сирены исполнили маленькие мотеты. Несколькими шагами дальше изображались «„Страсти“ молчаливыми персонажами: это был Господь, распятый на кресте, и справа и слева от Него два разбойника». На мосту Менял птицеловы, имевшие монополию (которую они держат и до наших дней) на продажу птиц на площади Шатле, выпустили двести разноцветных ярких птиц. Потом король проследовал в отель де Турнель, где он собрал главных придворных своего отца и назначил на их место новых, что вызвало неудовольствие и обмануло надежды многих. Вот так и было замешено тесто французской жизни: урожай хлеба и винограда, изменения в политике, театр, поэзия, реализм артистов и художников. Оставалось только вымесить это тесто и придать ему форму.

iknigi.net

Читать книгу История Франции Андре Моруа : онлайн чтение

Текущая страница: 2 (всего у книги 51 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

15. Мы не должны забывать, что в тот период уже существовала галльская культура, еще не очень развитая, но вполне процветающая. В IV в. в Бордо, в Отене, в Пуатье, в Марселе, в Тулузе, в Лионе тысячи молодых людей посещали школы грамматики и риторики. Преподаватели являлись чиновниками империи. «Нам угодно, – писал император Грациан префекту Галлий, – чтобы ритору предоставлялось тридцать рационов, двадцать – преподавателю латинской грамматики и двенадцать – преподавателю греческой грамматики, если только удастся найти такого, кто способен это делать…» Кельтский темперамент легко усвоил традиции латинского красноречия. Греческий язык тоже имел своих почитателей. Авсоний, патриций и поэт, живший в Бордо, хотел, чтобы его внук начал свои занятия литературой с изучения трудов Гомера и Менандра. Но к сожалению, религиозная культура была скорее формальной, чем реальной. «В конце IV в. в Галлии имелось значительное количество влиятельных и уважаемых людей, облеченных большими полномочиями со стороны государства, которые оставались полуязычниками-полухристианами, то есть не приняли ни одну из сторон, и которые, по правде говоря, очень мало заботились о выборе религии. Это были люди умные, образованные, философы, любящие науку и духовные радости, люди богатые и живущие в роскоши…» (Ф. Гизо). Эти крупные вельможи Римской Галлии вели жизнь легкую и приятную, а остроумие и литературные занятия украшали пустоту их жизни. В V в. Сидоний Аполлинарий, человек просвещенный, епископ и ритор, описал одну религиозную церемонию, по окончании которой клирики и миряне с воодушевлением беседуют о литературе, растянувшись на траве под сплетением виноградных лоз. Потом епископ предлагает сыграть в лапту, и после долгой игры в мяч Сидоний пишет маленькое шутливое стихотворение. Другие христиане, более суровые, удалялись в монастыри, первые из которых основал около 360 г. святой Мартин, один – в Липоже (возле Пуатье), а другой – в Мармутье (возле Тура). Западное монашество очень сильно отличалось от монашества восточного. На Востоке люди удалялись в «пустыню», потому что хотели избегнуть искушений, и каждый поодиночке (monoi) предавался строгому аскетизму. В Галлии, напротив, монастыри стремились объединить людей, которые желали бежать от мира, чтобы совместно жить духовной жизнью. Монастыри на юге Галлии (в частности, Леринский монастырь, основанный святым Гоноратом на островах вблизи Канн) превратятся в центры новых идей и в места, где готовились епископы. Любой вопрос вероучения или богослужения становится предметом активной переписки местного епископа со святым Августином в Гиппоне или со святым Иеронимом в Вифлееме. Поэтому можно сказать, что «Отцы Церкви усердно трудятся, священники разъезжают, сочинения находятся в обращении», христианский мир остается живым, а империя умирает.

16. Сразу после завоевания и еще три века вслед за тем Рим обеспечивал безопасность Галлий. Вдоль Дуная и Рейна военные походы или демилитаризованные территории помогали держать варваров на расстоянии. Лимес – стратегическая приграничная дорога, огражденная траншеями, на которой через каждые 10–15 км сооружались укрепленные башни (castelli), – создавала подобие линии Мажино, где войска, особенно галльские, постоянно несли службу. В арьергарде для защиты этой линии от возможных агрессоров империя содержала маневренные войска, состоящие из восьми легионов в I в. и из четырех во II в. Сверх того, по Рейну патрулировала флотилия, а в Colonia (Кёльн) и в Augusti Burgus (Аусбург) располагались военные поселения ветеранов. Около 275 г. их гарнизоны перестали быть римскими. Империя испытывала недостаток в людских ресурсах. Профессия солдата перестала нравиться гражданам, предпочитавшим выплачивать налог для покупки себе «заместителя». Тогда императоры стали набирать варваров и размещать их на границах, раздавая им земли в силу правила о «военном гостеприимстве». Это положило начало королевствам варваров. Но эта новая армия страдала полным отсутствием патриотизма. Время от времени избирали нового императора, чтобы получить награды к радостному событию. Политические волнения порождали военную анархию. Рейды германцев опустошали Галлию. Даже такие далекие города, как Бордо и Перигё, разрушают храмы, чтобы из их камней возвести защитные стены. Не только варвары предают Галлию огню и мечу – ее разоряют и незаконные поборы римской бюрократии, алчной до фиска. Налоги столь тяжелы, что мелкие собственники продают свои земли, чтобы ускользнуть от куриалов. Римская администрация стала столь дорогостоящей, что начинает потреблять все собранные средства сама на себя. В эпоху Юлиана «Галлия находилась на последнем издыхании» (Аммиан Марцеллин). Еще целый век империя сохраняла достойный вид, но была уже полностью истощена. Однако даже и после прекращения управления со стороны империи Галлия остается островком латинского мира. В противоположность германскому или балканскому населению галло-римляне действительно были ассимилированы Римом. Именно Рим дал им название, которое их объединило и сохранилось как название страны Gallia; Рим открыл им культуру античного мира, Риму обязана Галлия своим чувством уважения к праву и закону. Еще долгое время Галлия будет испытывать ностальгию по империи. И однажды галлы попытаются ее восстановить.

II. О том, как варвары смешались с галло-римлянами

1. По ту сторону Рейна, в лесах, горах и равнинах Германии, проживали многочисленные племена, которые не образовывали племенных союзов, но говорили на похожих языках и имели одинаковые обычаи. Тацит описал их в своей знаменитой книге, где он противопоставляет добродетели этих варваров порокам испорченной цивилизации. «Германцы» Тацита имеют такое же отношение к истинным германцам, какое много веков спустя будет иметь «хороший дикарь» Руссо к каннибалам. Тацит идеализировал кровожадных соседей из глубокой ненависти к современному ему Риму. Впрочем, у германцев, возможно, и были некоторые добродетели: смелость, преданность вождю, – но они были свирепы, коварны и жестоки по отношению к чужакам. Они любили войну и охоту. Собрание воинов выбирало короля и поднимало его на щит; этот государь становился первым среди равных; он напоминал тех царей из «Илиады», авторитет которых дерзко оспаривался строптивыми воинами. Во время войны германцы подчинялись предводителю дружины – Führer, который одновременно мог быть и королем и которому под угрозой общей опасности они слепо повиновались. Но эта связь выстраивалась на личностном уровне, а не на законной основе, как в Риме. В целом можно сказать, что оба, впрочем не до конца ясные, понятия «племени» и «дружины» преобладали в политической и военной жизни германцев (М. Блок). Концепция племени предусматривала выборы короля и власть собрания; понятие дружины основывалось на мистической связи, существовавшей между воинами и Führer. Германские племена, не очень ясно, каким образом, объединялись в этнические общности: остготы, вестготы, саксы, тевтоны, вандалы. Они постепенно продвигались на запад и на юг в поисках новых земель и пастбищ (Lebensraum1   Жизненное пространство (нем.).

[Закрыть]), потому что у них было много детей, а неумелое ведение сельского хозяйства истощало почву; они одинаково завидовали и богатству империи, и ее климату. Кроме того, германцы испытывали постоянное давление с востока со стороны гуннов, воинственного монголоидного народа, пришедшего с просторов Азии.

2. Нашествия варваров на территорию Галлии и Италии не носили характера массового вторжения организованных армий. Германцы не стремились ни завоевывать, ни разрушать империю – они восхищались ею. Рим, испытывавший нехватку людских резервов, вербовал племена, создавал из них вспомогательные войска и поручал им охрану границ. Здесь варвары, как и римские войска, имели право на hospitalitas, то есть право на свою долю земель и жилищ. Понемногу эти воины не без оснований стали полагать себя незаменимыми. Те из них, что входили в личную охрану императора, стали считать, что могут возводить и низвергать государей. Начиная с III в., когда ослабли связи внутри государства, вооруженные дружины стали проникать в Галлию. Чаще всего они бывали немногочисленны, не более пяти-шести тысяч смельчаков. Они опустошали какой-нибудь район, сжигали посевы, убивали мужчин, захватывали женщин, а затем уходили. Но иногда они оставались и селились, стремясь держаться компактной группой. Понемногу дружины, занимавшие одну и ту же территорию и принадлежавшие к одной и той же группе, образовывали свое королевство. Вот так и случилось, что в V в., не встретив организованного сопротивления, Аквитанию заняли вестготы, долины Соны и Роны – бургунды, Эльзас – алеманны, а север Галлии – франки.

3. Все же в районах, занятых варварами, преобладали галло-римляне. Но их раздробленность и ослабление позиций империи делали из галлов легкую добычу. Часто галло-римляне укрывались в городе, окруженном валами, а германцы разбивали вокруг свои лагеря на развалинах загородных вилл. В продолжение некоторого времени оба народа жили бок о бок, и, хотя каждый продолжал говорить на своем языке, «братание» становилось неизбежным. Налаживались взаимообмен, сожительство и официальные браки. Когда варвар брал в жены галлороманскую женщину, то их дети говорили на языке матери. Понемногу латынь возобладала над германским языком, от которого в народной речи остались только военные словечки: шлем (heaume), перемирие (trêve), поселение (bourg), пролом [в стене] (brèche). Позднее для отражения новых нашествий франки и галло-римляне были вынуждены объединиться. Когда в 437 г. гунны напали на бургундов и вступили с ними в сражение, послужившее сюжетом для «Песни о Нибелунгах», то территории, где проживали галло-римляне, приняли как гостей бургундских беженцев, а в 451 г. галлы, франки и римляне под предводительством Аэция, «последнего из римлян», и при духовной поддержке христианских святых (например, святой Женевьевы, покровительницы Парижа) наголову разбили гуннов Аттилы в битве на Каталаунских полях (Шалон-сюр-Марн). Эта победа спасла Запад, потому что бургунды, готы и франки, в отличие от гуннов, испытывали искреннее уважение к Риму. Жениться на римской патрицианке было в их глазах настоящей удачей. Они отдавали себе отчет, что если хочешь управлять романизированными народами, то необходимо уметь говорить на латыни и знать римское право. В V в. жизнь в Галлии, особенно южнее Луары, вовсе не была невыносимой. Люди образованные, такие как Сидоний Аполлинарий, не предполагали, что империя стоит на пороге гибели. Они стремились установить взаимопонимание с готами и франками, которые являлись на заседания совета в звериных шкурах или в коротких туниках и от волос которых исходил запах прогорклого масла, а от тел – запах чеснока. Они надеялись их цивилизовать. Плохо или хорошо, но римская администрация функционировала до самого конца. В случае надобности Сидоний Аполлинарий мог еще довольно быстро добраться от Лиона до Рима. Затем всякие связи прервались. Приказы из центра перестали поступать. Дольше всего держалась организация муниципальной жизни, которая значительное время оставалась галло-римской. Наконец в 476 г. Западная Римская империя перестала существовать, но император Восточной Римской империи продолжал поддерживать видимость единства империи. Он делегировал на Запад свои полномочия королю остготов Теодориху и, как говорят, епископу Рима (что позднее, вероятно, придало законные основания светским притязаниям папства).

4. После падения империи Галлия представляла собой мозаику варварских королевств. Это были не организованные государства, а просто дружины, предводители которых делегировали права управления на местах своим подчиненным: comites (графам) и duces (герцогам). Поначалу в соответствии с германскими обычаями еще собирались ассамблеи свободных людей для обсуждения важных вопросов и для совершения правосудия, но, когда в мирное время дружина разбредалась по своим поместьям, полученным воинами в награду за службу, король все чаще стал советоваться только со своими дружинниками, проживавшими вместе с ним (двор, то есть те, кто собирался во дворе его поместья). И довольно быстро предводитель франков Хлодвиг возвысился над другими варварами. В этот же период становится все более и более влиятельной и Католическая церковь. Если мы внимательно изучим карту Франции, то увидим, что 4400 деревень «носят имя святых. Существует 770 деревень Святого Мартина, 461 – Святого Петра, 444 – Святого Иоанна, 274 – Святого Жермена, 185 – Святого Павла, 148 – Святого Обена…» (Р. Лакур-Гайе). Христианская религия еще давала некоторые гарантии единства обеих Галлий. Хлодвиг же был язычником, но именно этот факт в значительной степени облегчал его взаимопонимание с Церковью, в отличие от отношений, существовавших между Церковью и бургундскими или вестготскими королями, которые были христианами, но последователями учения Ария, то есть верили, что природа Бога Отца и Бога Сына в Святой Троице различны. Для ариан Христос не был ни полностью человеком, ни полностью Богом, что представлялось очень опасной ересью, которая делала из Христа полубога и под предлогом унитаризма поощряла некий политеизм. Но Хлодвиг под сильным влиянием Клотильды, своей супруги-католички, принял христианство [в ортодоксальной форме. – Примеч. перев. ], что обеспечило ему могущественную поддержку епископов, приверженных Троице, для которых основной задачей была победа в Галлии над арианством и всеобщее признание единосущности Бога Отца и Бога Сына. Но для Хлодвига «триединство Троицы представлялось делом политическим и военным» (Ф. Функ-Брентано). И он прилагал постоянные усилия для достижения своей цели. Хлодвиг был безжалостным циником, его возвышению способствовали как хитрость и убийства, так и успешные сражения. «Ежедневно, – наивно объясняет Григорий Турский, – Бог поражал своей рукой врагов Хлодвига и увеличивал его королевство, потому что он шел к Господу с открытым сердцем и делал все, что было угодно Богу». Уничтожая врагов и друзей, Хлодвиг сумел расширить свое королевство до Пиренеев. «Горе мне, – восклицал он, – что я остался чужим среди чужестранцев и нет у меня никого из родных, которые могли бы мне чем-либо помочь в минуту опасности!»2   Перев. с лат. В. Д. Савуковой.

[Закрыть] «Он говорил так из хитрости, – простодушно замечает Григорий Турский, – чтобы проверить, не остался ли еще кто-нибудь, кого следовало убить».

Но этот царственный разбойник имел большие заслуги. После падения империи он утвердил территориальное единство Галлии, которая вскоре стала называться Францией (землей франков); он освятил союз короны и Церкви, послуживший условием духовного единства страны; и, наконец, с гордостью приняв от императора Анастасия титул римского консула, он утвердил преемственность власти.

Король Хлодвиг и св. Ремигий. Французская миниатюра. XIV в.

Король Хлодвиг и его семья. Миниатюра Хроники Сен-Дени. XIV в.

Клотильда Бургундская. Фрагмент скульптурного декора собора Нотр-Дам в Корбейле. XII в.

5. Согласно обычаю германцев, воины имели право избирать короля, но только из одной определенной семьи. Король имеет больший авторитет, если он является потомком рода героев или военного вождя и если он помазан Церковью. Символом его власти служат длинные волосы (это отголосок мифа о солнечных героях, так как длинные волосы олицетворяют лучи солнца). Он живет вместе со своими воинами в огромном поместье, доходы с которого идут на их жизнь. Королевская резиденция – это настоящая деревня, жители которой занимаются разными ремеслами: от ювелирного дела до ткачества. Франкский король переезжал из поместья в поместье в сопровождении своих leudes (левдов), то есть «офицеров», а в больших сундуках с тройными запорами перевозили его сокровища в монетах, ценных кубках и драгоценностях. По дороге король охотился, ловил рыбу и заводил многочисленных наложниц среди дочерей своих слуг. Если любовнице короля удавалось ему понравиться, она могла рассчитывать стать супругой и королевой; в этом случае предыдущая королева изгонялась и насильно заключалась в какой-нибудь монастырь. Междусемейные усобицы и распри были излюбленным «спортом» франкских королей. Они приводили к разорению страны, которая процветала в мирные времена, гарантированные Римом. Понемногу закрылись школы, и латинская культура была забыта всеми, кроме Церкви и нескольких «королей-маньяков», таких как Хильперик, который хвалился тем, что он латинист и теолог, и хотел прибавить буквы к латинскому алфавиту, чтобы отобразить некоторые звуки, присущие германским языкам. Вначале еще выживали города, находящиеся под защитой епископов, потом и они пришли в упадок. Военная аристократия землевладельцев остается в этот период единственной властью. Эти дворяне-помещики, полуразбойники-полужандармы, защищают своих крестьян от других разбойников. Церковь является тем убежищем, неприкосновенность которого нельзя нарушить, не свершив святотатства, и беглец имеет право там укрываться. Религия остается могущественной, потому что верующие – или, по крайней мере, суеверные – король и высшее сословие боятся вечной кары. Когда Меровей укрылся в Туре возле гробницы святого Мартина, он открыл Книгу Царств, чтобы по письменам узнать свою судьбу, и прочел: «За то, что вы оставили Господа… предал вас Господь, Бог ваш, в руки врагов ваших»;3   Перев. с лат. В. Д. Савуковой. Здесь свободное изложение Григорием Турским Книги Царств. Ср.: 3 Цар. 9: 9.

[Закрыть] после этого он плакал горючими слезами. Так через посредство Церкви римский закон еще пытался смягчить жестокость варваров, но, чтобы обуздать звериную природу человека, потребовалось создание новой цивилизации.

6. Меровингская династия королей правила во Франции более трехсот лет – дольше, чем Валуа и Бурбоны. История этой династии нам известна из трудов галло-римского епископа Григория Турского, а также из современных работ Огюстена Тьерри (1840), написанных талантливо, но вызванных к жизни – как и «Germania» Тацита – политическими страстями. Либерально настроенный Тьерри противопоставляет французский народ (Жака Простака), происхождение которого он считает галло-римским, эгоистичной знати франкского происхождения. Противопоставление абсолютно искусственное: крупные землевладельцы были и среди левдов, и особенно среди епископов, находившихся в окружении меровингских королей. Но это вовсе не умеряло их грубости. Григорий Турский рисует нам ужасный мир, где насилие этих полудиких деспотов осуществляется и над их сыновьями, и над их женами, и даже над самими прелатами. «Война двух королев» – Фредегонды и Брунгильды – длилась тридцать лет и представляла собой трагедию, подобную трагедии Атридов. Фредегонда, прекрасная служанка, пленяет чувства короля, женит его на себе, приказывает удавить своих соперниц и продолжает преследовать даже их детей; она является одним из самых отвратительных персонажей истории. Брунгильда, дочь короля испанских вестготов, недруг и золовка Фредегонды, пережила эту выскочку на шестнадцать лет, но та сумела и после смерти одержать победу через посредство толмача своего сына Хлотаря. И Брунгильда, преданная своими левдами, была выдана Хлотарю, приказавшему привязать старую женщину к хвосту лошади, которая, пущенная бешеным галопом, превратила ее в кусок мяса.

Королева Фредегонда. Фрагмент миниатюры Хроники Сен-Дени. XIV в.

7. Таковы разыгрывающиеся во дворцах Меровингов драмы, которые напоминали одновременно и серали, и восточные базары. Толпы наложниц плетут интриги, чтобы на них женились «через кольцо». Отвратительный обычай разделять королевство между сыновьями скончавшегося государя провоцирует при каждом очередном наследовании возникновение братоубийственных войн. Сыновья плетут заговоры против отцов, братья против братьев, и проигравший с обритой головой в знак поражения заканчивает свою жизнь в каком-нибудь монастыре, если до этого его не убили на месте. Воины врываются в церковь во время заседания церковного собора, оглашая воздух призывами к смерти. Один епископ был убит прямо перед алтарем. Однако Дагоберт (629–639) был еще достаточно могущественным правителем, способным вторгаться в Италию, Испанию и Германию. Но после него род Меровингов пришел в полный упадок.

8. Это была печальная, грубая и смутная эпоха, как всякая эпоха, когда рушится старый строй, а люди, уже ничем не сдерживаемые, предаются своим страстям. Галло-римляне лишились администрации по римскому образцу, которая до этих пор осуществляла управление. Варвары разрушили представление о законе, и отныне каждый требует соблюдения обычаев только своего племени; варвары разрушили также и представление о справедливости, происходящей от государства, и отныне, как и Церковь, утверждают, что справедливость творят они. А что же пришло на смену? Чувство свободы? Ни в коем случае. Если у германцев и были некогда добродетели, которые приписывает им Тацит, то они растворились в столкновении с богатой и сластолюбивой цивилизацией. Во что превратилась столь прославляемая преданность? У Григория Турского мы находим только рассказы о предательстве. «Двор Меровингов – это дом терпимости, а Фредегонда – злобная мегера» (А. Пиренн). Каждый король убивает свою жену, своих сыновей; любого человека можно продать за горсть золота. Разврат истощил жизненные силы их рода. Сам Дагоберт, «преждевременно изнуренный своими многочисленными супругами, умирает от старости в тридцать четыре года» (Ф. Функ-Брентано). Совершенно ясно, что такая форма общества не могла существовать долго.

9. Но со смертью одной цивилизации неизбежно нарождается новая. На галло-римской территории некогда выборная королевская власть германцев постепенно превращается в наследственную. В силу воспоминаний об империи она становится вожделенной. Какими бы необразованными ни были меровингские короли, у них сохранялась память о прежней культуре и уважение к ней. Они стремились приобретать произведения византийского искусства, мозаики, восточные ткани. Вокруг них собирается местная и военная аристократия. Она состоит, с одной стороны, из галло-римлян, примкнувших к победителям и сохранивших свои владения, а с другой – из германских вождей, под защиту которых рады были перейти запуганные земледельцы. Но было бы рано говорить о феодализме, потому что senior, «старик», землевладелец и защитник, будущий сеньор, еще не вмешивается в отношения между сувереном и подданными, но постоянные разделы королевства между сыновьями короля ведут к ослаблению власти короны. Страна изрезана наследственными наделами. Бургундия и Аквитания, Нейстрия и Австразия (восток и запад Северной Франции) обретают ясное понимание того, что они являются самостоятельными провинциями. Но еще не умерло и воспоминание о единстве Галлий. Его поддерживает угроза вторжения новых орд (сарацин и гуннов), все еще существующая на границах.

Король Дагоберт I. Миниатюра Хроники Сен-Дени. XIV в.

Золотая фибула. Эпоха Меровингов. VII в.

10. Единство Церкви надо считать примечательным фактором. В самый тяжелый период политической смуты христианская Церковь в целом поддержала «единство своей доктрины и всеобщность своего права». С IV по VIII в. на Востоке состоялось шесть Вселенских соборов, решения которых были признаны Западом. С этого же периода прочно устанавливается и церковная иерархия, а территории различных королевств разделяются на епархии, управляемые епископами. Была некоторая попытка превратить архиепископа Лионского в примата Галлий, в некоего независимого патриарха, наподобие патриархов на Востоке, но она провалилась из-за зависти других городов (Арля, Санса). Епископы были распорядителями церковной собственности, постоянно возраставшей благодаря подношениям верующих и десятине (дар Церкви десятой части доходов верующих) – установлению, существующему еще со времен древних евреев, которое стремится возродить католический клир: «Мы постоянно напоминаем, что по закону Авраама вы должны отдавать Богу десятую часть ваших богатств, чтобы могли вы сохранить себе остальное». Народ уважал епископов, потому что они стали его защитниками, а сеньоры и короли их опасались, потому что в руках епископов было грозное оружие: отлучение и интердикт. Государь, отлученный от Церкви, королевство, подпавшее под интердикт, изгонялись из общества. Но чтобы навлечь на себя подобную опасность, нужны были очень веские причины.

11. Мало-помалу епископы стали поручать священникам церковных приходов заменять их в исполнении священнических обязанностей. Первые приходы были городскими, но во времена Меровингов возникают и сельские приходы с кюре – curati – на постоянной должности. Значительную роль сыграли и монахи. В начале VI в. институт монашества был реформирован святым Бенедиктом, основавшим монастырь Монте-Кассино в Италии; ему принадлежит и выработка знаменитого «Устава» монашеской жизни. В своей работе он проповедовал самоотречение, послушание и особенно – труд. В этом заключалась новизна. На Востоке монахи, одинокие созерцатели, никогда не работали; монахи-бенедиктинцы стали первыми «целинниками» Европы. «Устав» Бенедикта поражает своей мягкостью, здравым смыслом и умеренностью. Во Франции он был введен святым Мавром и стал основой строгого монастырского порядка. Вначале монахи не были служителями культа; когда они превратились в людей церковных, то оказались подчиненными власти епископов, и именно тогда они обратились за помощью к королю, а потом и к папе. В период Средних веков крупные ордены будут зависеть только от папства и войдут в конфликт с национальными церквами. Но в те смутные и темные времена, о которых мы сейчас говорим, монахи, так же как и епископы, способствуют некоторой гуманизации диких нравов общества. Крушение империи, исчезновение чиновников – все это оставило устрашающую пустоту, постепенно заполнить которую должно было установление института епископов, а также феодального и монархического институтов.

iknigi.net

Читать книгу История Франции Андре Моруа : онлайн чтение

Текущая страница: 13 (всего у книги 51 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

10. Французские короли веками боролись за то, чтобы помешать Католической церкви приобрести в королевстве слишком большой авторитет. Они положили конец гегемонистским устремлениям сильных пап Средневековья, одержали победу в вопросе инвеституры, вынудили принять сначала Прагматическую санкцию, а потом Конкордат и получили свою львиную долю от церковных богатств. Они не могли потерпеть, чтобы под предлогом религиозных реформ аристократическая партия попыталась бы разделить королевство политически. Потому что уже очень скоро появилась целая школа гугенотов-публицистов, которые отрицали абсолютную королевскую власть. Настоящие «республиканцы» выискивали у Плутарха примеры священных восстаний против тиранов. Такая пропаганда оказалась бы очень опасной для монархии, если бы народ ей внял. Но французские крестьяне, вопреки тому, что произошло в Германии, остались верны своему традиционному католицизму. Во Франции протестантизм был – и в некотором смысле остается – уделом либеральной полуаристократической элиты.

VI. О том, как Религиозные войны разделили и разорили Францию

1. Дефицит, ересь плюс меньшинство – это очень опасное сочетание. Обстановка в стране, полученная в наследство от Генриха II, была взрывоопасной. Итальянские войны обременили королевство долгами. Долг Франции достигал сорока миллионов ливров, взятых под чрезмерные проценты. Для выплаты этих процентов необходимо было повышать талью и продавать должности – две непопулярные меры. Страна нуждалась в надежном мире, в крепкой власти. Но кто еще обладал достаточной силой, чтобы отдавать распоряжения? Новый король, Франциск II, был пятнадцатилетним ребенком – золотушным, прыщавым, страдавшим аденоидами. Мать, королева Екатерина Медичи, крупная мужеподобная женщина, рассудительная и стремящаяся к всеобщему примирению, обладала умом политика, но не государственного деятеля. «Бог обременил меня тремя малолетними детьми и страной, раздираемой распрями», – писала она своей дочери, королеве Испании. Хотя она была полна решимости бороться за своих сыновей, но, будучи простолюдинкой и к тому же иностранкой, вынужденно соблюдала осторожность. Три партии оспаривали власть: 1) партия Бурбонов, принцев крови, которые тотчас наследовали бы трон, угасни род Валуа. Во главе этой партии стояли Антуан де Бурбон (через свой брак с Жанной д’Альбре – король Наваррский) и его брат принц Конде; 2) Гизы, лотарингские принцы, звезда которых взошла после того, как из их дома вышли королева Шотландская (Мария де Гиз) и королева Французская (Мария Стюарт),27   Имеется в виду одно и то же лицо. Королева Шотландии Мария Стюарт (де Гиз по материнской линии) в 1559–1560 гг. была королевой Франции как супруга Франциска II.

[Закрыть] а также герой войны (Франсуа де Гиз); 3) и, наконец, Монморанси, верные короне, но соперничающие с де Гизами. У Анна Монморанси, королевского коннетабля, было трое племянников-гугенотов, среди которых уважаемый и почтенный адмирал де Колиньи; Гизы были фанатичными и непримиримыми католиками; Антуан де Бурбон собирал гугенотов при своем дворе в Нераке, потому что, после того как коннетабль де Бурбон попал в немилость, семья пребывала в оппозиции, а также еще и потому, что он был под сильным влиянием своей тещи Маргариты Наваррской, этой «Маргариты Маргариток».

2. Когда юный король женился на своей племяннице Марии Стюарт, Гизы получили рычаг управления, и поэтому они предполагали, что это удобный случай, позволяющий им окружить несовершеннолетнего Франциска II теми советниками, которых выберут они сами. Народ Франции встал на сторону Гизов «с той поспешностью, которая всегда влечет его к тем, кто в данный момент выражает его устремления» (Г. Аното). И они тотчас же превратились в «людей, ниспосланных Провидением», – призванных самим Господом на защиту католической религии. Особенно популярен был Франсуа, настоящий солдат, кардинал Лотарингии, подлинный глава партии, «диктатор, папа и король в одном лице». Антуан де Бурбон, первый принц крови, имел, вероятно, все права на регентство, но, видя, что толпы полностью «огизованы», счел более разумным затаиться. В начале этого правления гугеноты предпочитали вести себя как покорные подданные, «лишь бы только оставалась единой суверенная Божественная империя», но Гизы и их друзья-экстремисты хотели очистить государство от ереси. Своими насильственными действиями они довели сторонников реформы до мятежа. «Меры воздействия (Гизов), откровенно склонные к тирании угрозы по отношению к самым знатным людям королевства, самоотстранение принцев и крупных сеньоров, коррупция среди главных лиц правосудия, склоняющихся к преданности главным правителям (Гизам), финансы королевства, произвольно распределяемые по их приказанию, как, впрочем, и должности, и бенефиции, – короче говоря, их жестокое и само по себе незаконное правительство вызывало против них необыкновенную ненависть… В результате каждый был вынужден думать о себе самом, и многие начали объединяться вместе, чтобы быть готовыми к справедливой борьбе для восстановления бывшего и законного правительства королевства» (Т. де Без).

3. Вот так и случилось, что интересы «государственных гугенотов» сомкнулись с интересами религиозных гугенотов. «Недовольные» всех сортов, видя, что они подвергаются преследованиям, решили освободиться от Гизов. По всей стране было много солдат, а мир, заключенный в Като-Камбрези, еще прибавил ветеранов, находившихся не у дел. Теологи Реформации одобряли заговор, если только он поддерживался принцем крови. Они находили в Библии множество примеров таких заговоров. Было решено, что отдельные вооруженные отряды сойдутся в Блуа и Амбуазе и захватят двор. Но Гизы получили об этом предупреждение, заговор был раскрыт, а заговорщики арестованы. Зубцы замка Амбуаз покрылись повешенными. Жан д’Обинье, проезжая по тем местам, сказал своему восьмилетнему сыну Агриппе: «Эти палачи обезглавили Францию… Нельзя, дитя мое, чтобы вслед за моей твоя голова тоже слетела с плеч, потому что нужно будет мстить за этих благородных вождей…» Таким образом, вызревала непримиримая наследственная ненависть. Сам Конде впал в беспокойство, когда наступила неожиданная развязка: Франциск II, болезненный и страдавший хроническим отитом, вдруг слег в горячке. Какой удар для Гизов! Кардинал умножил процессии с мольбами к Небу о выздоровлении короля; генерал угрожал перевешать всех врачей, если король умрет. Но смерть никого и ничего не боится. Франциск II скончался. Гизы потерпели неудачу.

Неизвестный художник итальянской школы. Екатерина Медичи с детьми – Франциском, Карлом, Генрихом и Маргаритой. Около 1561

Карл IX и королева Елизавета Австрийская. Миниатюрный портрет из молитвенника Екатерины Медичи. Между 1572 и 1575

4. Новому королю, Карлу IX, было десять лет. Он был стопроцентным Валуа, то есть тщедушным, приятным в общении эстетом и лентяем. На этот раз требовалось назначить регентство; Екатерина Медичи добилась регентства для себя самой, угрожая Гизам Бурбонами, а Бурбонам – Гизами и призывая все партии к успокоению. Понимая, что не обладает нужным авторитетом, она улыбалась обоим лагерям враждующих. Она не преуспела на этом пути, а потому прибегла к хитрости; едва ей это удалось, как она столкнулась с проблемой авторитета Генриха Наваррского. В 1560 г., впервые после 1484 г., Генеральные штаты королевства собрались в Орлеане. Канцлер Мишель де Лопиталь очень благородно призывал к примирению. Он выступал за национальный собор, который смог бы дать всем французам единую веру: «Мягкость может сделать больше, чем строгость… Отбросим все эти дьявольские слова, названия партий, группировок и бунтовщиков: лютеране, гугеноты, паписты; не будем забывать, что мы христиане!» Екатерина разрешила Колиньи, Конде и их семьям отправлять религиозные культы в своих жилищах. Католики и парламент упрекали ее в излишней снисходительности; папа запретил созыв национального собора. Екатерина заменила его «диспутом», прошедшим в 1561 г. в Пуасси. Сама идея, что вопрос веры может быть разрешен в публичных дебатах, казалась странной, но Лопиталь искренне в это верил. Умные люди всегда склонны верить, что все человечество им подобно, в чем и выражается недостаток их ума. Обмануть их ожидания берет на себя сама жизнь. Канцлер открыл диспут речью, в которой сказал, что гражданская война ослабит страну, что нельзя принуждать к тем или иным религиозным убеждениям, что реформа Церкви позволила бы объединить всех христиан, – то есть эти предложения были слишком очевидно справедливыми, чтобы могли оказаться действенными. Теодор де Без сдержанно защищал доктрину Кальвина. Кардинал Лотарингский возражал. Через несколько дней было принято решение создать комиссию по поиску компромисса, которого она так и не нашла, и дело осталось без завершения.

5. Но Екатерина не отказалась от мысли возможного примирения между двумя формами единой христианской веры. С мужественным упорством она удерживала при дворе и Теодора де Беза, и Колиньи и старалась обеспечить относительную толерантность в отношении гугенотов, но в то же время не очень раздражать и католиков. Ее эдикт от 1562 г. позволял реформаторам проводить свои собрания в предместьях городов и запрещал представителям обеих партий носить оружие. Но «принципиальные вопросы не могут быть разрешены беспринципными посредниками» (Дж. Э. Нил). Как можно договориться по вопросу о вечном спасении? Как можно согласиться, что то, что предстает как истина в предместье города, оказывается ошибочным в самом городе? Впрочем, дело не ограничивалось только национальными рамками. Даже если бы каким-нибудь чудом Екатерине и удалось бы примирить Гиза и Колиньи, то Рим и Женева все равно противостояли бы друг другу. Среди католических и протестантских масс бытовало твердое убеждение, что всякая толерантность – грех. В Париже толпы католиков поджигали дома реформистов. На юге разъяренные гугеноты нападали на католические церкви. Потерявшая надежду католическая знать уже подумывала, как бы избавиться от Екатерины, которая, испугавшись, обратилась к Колиньи с вопросом, какими силами могли бы располагать гугеноты для защиты монархии. Это уже был призыв к гражданской войне. Но по сути обе партии и стремились к такой войне; одни видели в ней возможность удовлетворить свою ненависть, другие – повод для грабежей. Каждый «наводил блеск на свои ратные доспехи». В марте 1562 г. герцог де Гиз, который проходил со своими воинами через город Васси, услышал там гугенотскую проповедь. В возникшем сражении 23 правоверных (гугенота) были убиты, 130 ранено. Эта драма, которую католики окрестили «инцидентом», а гугеноты – «побоищем в Васси», стала искрой в пороховом погребе. Конде призвал к оружию гугенотов. Гиз двинулся на Париж, который приветствовал его криками «Да здравствует Гиз!», потому что уже никто не кричал «Да здравствует король!». Возле ворот Сен-Дени прево купцов приветствовал Гиза, называя его «защитником веры». Политика примирения полностью провалилась.

6. Итак, неизбежность гражданской войны. Она началась при сильной поддержке обеих сторон из заграницы. Филипп II подстрекал и поддерживал католиков, Елизавета Английская подбадривала гугенотов. Лучшие представители обоих лагерей долго колебались, прежде чем призвать иностранные войска. Затем страсти овладели ими, и они рекрутировали под свои знамена швейцарцев, испанцев и немцев. Наемники терроризировали сельскую местность. Дороги были наводнены бродягами, которые имели какое-то отношение к армии. Яростно сражавшиеся французы были людьми, принадлежавшими к одной и той же нации, к одному и тому же классу, а часто – и к одной и той же семье. Иногда они с отчаянием вспоминали об этом. «Каждый, – говорит Ла Ну, – вспоминал в глубине души, что эти приближающиеся люди были французами, среди которых могли быть их родственники и друзья, и что через час они должны будут убивать друг друга, и это повергало их в ужас…» С пленниками благородного происхождения обращались достойно. Франсуа де Гиз делил свою постель с Конде. Но эта доброжелательность сохранялась только в отношениях между главарями. Противоборствующие армии были малочисленны, не более 80 тыс. человек; они грабили, резали, насиловали с веселым неистовством партизан. Нужно читать Монлюка, чтобы понять весь жестокий цинизм этой эпохи. Вначале, возможно, они и сражались из религиозных соображений, но очень скоро стали сражаться ради чистого удовольствия. Екатерине Медичи повезло, потому что быстро исчезли персонажи, возглавлявшие партии. Антуан Наваррский был убит, Монморанси и Конде захвачены в плен, Гиз заколот неким Польтро де Мере, дворянином-гугенотом, которого вслед за тем четвертовали на Гревской площади. Смерть Гиза была опасна для будущего своими последствиями, ибо католики считали Колиньи ответственным за это убийство. Адмирал же, как всякий невиновный человек, очень плохо защищался. Чтобы оправдаться, он написал письмо королеве-матери, но окончил его словами: «Но не думайте, Мадам, что изложенные мной мысли вызваны сожалением о смерти Франсуа де Гиза; я полагаю, что для королевства, для Божьей Церкви и для меня лично – это самое великое благо, которое могло только случиться…» На что Брантом заметил: «Многих удивило, как это он, столь выдержанный и скромный в своих речах, мог такое изречь…» В 1563 г. общая усталость привела к некоему подобию ненадежного мира. Никто не сомневался, что он не будет продолжительным. Католики чувствовали, что они сильнее, гугеноты оставались в своих убежищах, таких как Ла-Рошель; и с обеих сторон наслаждение ненавистью преобладало над усталостью от сражений.

7. Вслед за тем наступает период дикой смуты. Королевство предано огню и мечу. Следует война за войной. Ощущается нехватка хлеба. «У каждого своя шайка». Гугеноты изгнаны из Парижа, католики – из Нормандии. На юге разоряются соборы и монастыри. Повсеместно раскол проходит через семьи. Фанатизм узаконивает убийство, бандитизм оправдывается верой. Все утверждают, что подчиняются только требованиям своей веры, а на самом деле – своим прихотям. «Вот такими действиями народ и приучал себя к непочтительности по отношению к магистрату». Как только партия подменяет собой государство, а чувство мести – законы, так сразу погибает цивилизация. Екатерина поочередно обращается то к Испании, то к Англии. Она пытается нравиться сразу всем, а это равносильно предательству. Она спешит в Байонну, чтобы встретиться с герцогом Альбой. И гугеноты тотчас начинают опасаться создания оси Париж – Мадрид, а Колиньи начинает подготавливать похищение короля. Екатерина-родительница охвачена страхом, и борьба возобновляется. Генрих Наваррский, сын короля Наварры и пылкой Жанны д’Альбре (внук «Маргариты Маргариток»), стал династической главой гугенотов, политической главой которых являлся Колиньи. После долгой череды кровавых побед католиков Колиньи удачно отводит свои войска на юг, набирает там новое пополнение, идет на Париж и начинает управлять двором. Сен-Жерменский мир (1570) связан с влиянием новой партии – партии политиков, или умеренных католиков, «которые предпочитают, – с презрением говорят истинные верующие, – спасение королевства спасению своей души». Кардинал Лотарингский и Гизы покидают двор; там водворяется адмирал де Колиньи. «Кончили тем, – говорит Этьенн Паскье, – чем следовало бы начинать». Но ничего на самом деле не было кончено. Екатерина, чтобы скрепить мир, решила отдать свою дочь Маргариту в жены Генриху Наваррскому, а своего сына, герцога Анжуйского, женить на Елизавете Английской. Два протестантских союза! «Мы надеемся, – говорила она, – на больший покой в нашей стране, чем это было до сих пор».

8. Обманчивые надежды. Резня была совсем рядом со свадьбами. Когда в 1572 г., к великому негодованию и ужасу католиков, был решен вопрос о браке Генриха Наваррского, Колиньи стал неосмотрительно торжествовать победу. Теперь он стремился изменить союзы: вести войну с Испанией и заключить мир с Англией. Но Елизавета не высказывала энтузиазма; Екатерина боялась испанской армии и чувствовала, что Франция, католическая в своем большинстве, осудит такую политику. Особенно она опасалась того влияния, которое оказывал адмирал на молодого короля своими личными качествами, полными глубокого достоинства. Карл IX, даже не оповестив свою мать, уже строил совместно с Колиньи планы военных кампаний. Екатерина заволновалась: этот адмирал похищал у нее сына и готовился ввергнуть Францию в безнадежную войну! Для нее, выросшей во Флоренции, славившейся ядами и наемными убийцами, естественным решением был вывод: «Надо избавиться от этого человека». С помощью Гизов она подготовила все необходимое, и в пятницу 22 августа из окна прозвучал выстрел аркебузы. Но адмирал был только ранен в руку и сказал: «Вот как обращаются во Франции с порядочными людьми!» Чудом спасенный, но раненый, к тому же – жертва, Колиньи в глазах католиков становился опаснейшей фигурой. Возмущенный король пообещал провести расследование, которое привело бы к Гизам и к стоящей за их спиной королеве-матери. Тогда Екатерина решилась на отчаянный поступок.

9. В этот момент руководители гугенотов собрались в Париже для празднования свадьбы Генриха Наваррского. Естественно, что покушение на Колиньи их разгорячило, а резкие высказывания привели горожан в отчаяние. Торговцы позакрывали лавки, ополчение приготовилось. «Эта свадьба окрасится кровью», – угрожающе говорили парижане. 23 августа Екатерина призналась сыну в той роли, которую она сыграла в этом деле, и заявила, что она, а вместе с ней и король погибнут, если не доведут дело до конца. Она имела в виду полное избиение гугенотов. Как пишет граф де Таванн, Карл IX колебался: «Король Карл был очень осторожным, но он всегда безоговорочно подчинялся королеве-матери; видя, как далеко зашло дело, он поспешно принял решение встать на сторону своей матери… и через католиков защитить свою персону от гугенотов, хотя и выражал крайнее сожаление, что не сможет спасти Колиньи…» 24 августа, в 1 час 30 минут ночи святого Варфоломея, набат церкви Сен-Жермен-л’Осеруа дал сигнал к началу резни. Списки были составлены заранее, чтобы никому не удалось ускользнуть. Сам Гиз отправился к адмиралу, который героически принял смерть. Только в Париже в ужасных мучениях погибло 3 или 4 тыс. гугенотов; в провинции, особенно в Лионе и Орлеане, погибли еще тысячи. Среди них можно назвать наиболее громкие имена: не пощадили даже Ларошфуко и Комона Лафорса. «Париж был похож на город, взятый приступом», – говорит Таванн. «Когда кровь перестала литься, начались грабежи… Погибли принцы и сеньоры, погибло столько же дворян, лучников, гвардейцев, сколько и всех прочих людей, а народ, принимавший участие в резне, грабил, и разорял, и убивал на улицах…» Избежать смерти удалось только принцам крови – Генриху Наваррскому и Конде, но и они оказались пленниками в Лувре, и «им предложили сменить религию». За границей Елизавета Английская облачилась в траур, Филипп II послал во Францию свои поздравления: «Это одно из самых радостных событий всей моей жизни…» В Риме папа Григорий XIII исполнил Те Deum.28   «Тебя, Бога, хвалим» (Те Deum laudamus; лат.) – католический гимн.

[Закрыть] Ортодоксальность восторжествовала над милосердием.

Генрих III Наваррский и его супруга Маргарита Валуа. Миниатюрный портрет из молитвенника Екатерины Медичи. Между 1572 и 1575

10. Резня не является решением вопроса, особенно когда у обезглавленного тела есть запасные головы. «Религия» могла потерять 5–6 тыс. своих предводителей, но все же она сохранила армию решительных последователей. На юге пасторы и оставшиеся верными гугеноты организовали сопротивление. На ассамблее в Милло (1573) реформаторы создали настоящий управленческий аппарат. Члены Союза принесли клятву подчиняться своим Генеральным штатам – совещательной аристократической ассамблее, которая контролировалась Защитником; вскоре там смог сыграть свою роль и Генрих Наваррский. После его притворного отречения он был оставлен при дворе, где развлекался любовными интрижками. Однажды вечером, когда шторы были задернуты, один из верных ему людей сказал: «Сир, правда ли, что дух Божий все еще продолжает в вас жить и трудиться? Вы выражаете свою тоску Богу по отсутствию ваших друзей… Но у вас только слезы на глазах, а у них оружие в руках. Они сражаются с вашими врагами, а вы им служите… Они боятся одного только Бога, а вы – той женщины, перед которой вы молитвенно складываете ладони, в то время как ваши друзья сжимают кулаки; они на конях, а вы на коленях…» Эти упреки его сильно задели, и наконец однажды, «очень темной и очень холодной» ночью, он убежал, отрекся от своего отречения и укрылся в Беарне, «этой новой республике» гугенотов, отделившейся от всего остального государства, перед фактом существования которой оказалась Екатерина на следующий же день после избиения гугенотов. Немезида уже поразила королеву-мать и ее сына. Казалось, что после Варфоломеевской ночи Карл IX постоянно пребывал в тоске. Он кашлял кровью, и врачи называли его «легочником». В мае 1574 г. он так ослабел, что слег в постель. 31 мая в возрасте двадцати четырех лет он умер на руках Екатерины Медичи. Его брат и наследник Генрих III был в Польше, потому что Екатерина добилась его избрания польским королем. Требовалось срочно его вернуть. Казна была настолько пуста, что Франция с трудом смогла оплатить дорожные расходы по его возвращению, а также расходы, связанные с похоронами Карла IX.

Франсуа Дюбуа. Избиение гугенотов в Варфоломеевскую ночь. Между 1572–1584

11. Новый король, Генрих III, обладал странным и волнующим очарованием. Высокий, худощавый, элегантный, приветливый, насмешливый, он славился умом и врожденным либерализмом, но никому не внушал уважения. Его женственные манеры, его браслеты и ожерелья, его любовь к духа́м неприятно поражали, но еще большее неприятие вызывали его подозрительные «миньоны» с чересчур «красивыми плоеными воротниками» и слишком красивыми брыжами (воротниками). Когда же стало известно, что для некоторых праздников он переодевается в женское платье, то его начали называть Содомским принцем. Рядом с ним мужественный Генрих де Гиз, прозванный Меченым,29   Генрих де Гиз получил это прозвище из-за шрама на лице, полученного в ходе военной стычки в 1575 г.

[Закрыть] выглядел для католиков вполне желанным главой. И он нравился им еще больше, так как их раздражало, что после побега Генриха Наваррского Генрих III сделал еще один шаг в политике умиротворения гугенотов. По «Миру брата короля» (1576) гугеноты получали право на надежные места, на свободу культа, право на занятие любых должностей. И это всего через четыре года после Варфоломеевской ночи! Это было уму непостижимо. Но правда заключалась в том, что казна была бедна, что никто не одолжил бы французскому королю даже «на что пообедать» и тем более не одолжили бы денег на ведение войны. В связи с этой несостоятельностью королевства появилась идея создания лиги, которая восстановила бы авторитет Церкви и главой которой стал бы Генрих де Гиз. С 1577 по 1584 г. католики и гугеноты с ненавистью и подозрительностью следили друг за другом.

12. В 1584 г. скоропостижно умер «от грудной болезни» герцог Анжуйский, младший брат короля, последняя надежда католиков. Так как Генрих III не имел детей и не было никаких шансов, что они у него появятся, то наследником по праву первородства становился отныне Генрих Наваррский, еретик! Странная ситуация, когда король даже не может быть помазан. Генрих III, надежная поддержка соблюдения законности, признал своего наваррского кузена заранее назначенным наследником, но потребовал, чтобы тот обратился в католицизм. Наваррец ответил, что это вопрос совести. Тогда Гизы стали искать иного короля. Да почему бы и не один из Гизов? Генрих Наваррский (потомок сына Людовика Святого) был кузеном Генриха Валуа только в двадцать второй степени родства. Недобросовестные составители генеалогий были готовы доказать, что герцогский дом Лотарингии (младшей ветвью которого были Гизы) имел своим основоположником Лотаря, сына Карла Великого. Другие поддерживали кандидатуру старого кардинала де Бурбона, дяди Генриха Наваррского. Однако значительная часть Франции была настроена против Лиги. Повсюду множились памфлеты. Заграница, чуя поживу, вмешивалась в эту французскую междоусобную ссору. Филипп II обещал Лиге солдат, Елизавета требовала возвратить Кале и Гавр. Двор лавировал между всеми. Екатерина умоляла своего наваррского зятя вновь обратиться в католичество. Тот очень благоразумно мешкал, потому что растерял всех своих сторонников и оставался в полной зависимости от своих врагов. Генрих III, которого все презирали и ненавидели, вынужден был склониться перед требованиями Лиги и Гизов. В 1585 г. он сдал все позиции. Десятью годами раньше он объявил веротерпимость по отношению к протестантам, теперь он ее отменил. Раньше он обозначил безопасные места для протестантов, теперь он их тоже отменил. Впрочем, он делал все это весьма неохотно, потому что понимал, что эти меры приведут к войне, денег на которую у него не было.

13. Эта война получила название «войны трех Генрихов» (Генрих III, Генрих Наваррский и Генрих де Гиз), но на самом деле Генрих III и его мать продолжали играть неблагодарную роль посредников, что вызывало к ним презрение со стороны членов Лиги. «Невозможно, чтобы в этом фарсе, где участвует столько действующих лиц, не нашелся бы кто-нибудь, внушающий доверие», – писала когда-то Екатерина французскому послу в Испании. Теперь же она говорила: «В течение двадцати или тридцати лет мы применяли прижигания, полагая, что так можно уничтожить бытующую среди нас заразу, и мы на опыте убедились, что эти насильственные меры послужили только к ее распространению…» Париж, доведенный до фанатического состояния проповедующими монахами и герцогиней де Монпансье, сестрой Гизов, этой амазонкой от Лиги, готов был объявить неповиновение королю. В мае 1588 г. Генрих III запретил Генриху де Гизу въезд в столицу. Меченый явился в столицу один, в сопровождении только восьми или девяти человек. Город принял его с такой радостью, что он едва не был задушен в объятиях. Толпа бросала ему цветы; женщины, стоя на коленях, целовали его плащ. Толпа кричала: «Да здравствует Гиз!» Он надвинул пониже свою широкополую шляпу (и неизвестно, не посмеивался ли он под ней втихомолку) и отвечал с притворной скромностью: «Друзья мои, это уж слишком… Лучше кричите: „Да здравствует король!“» Генрих III пришел в ярость, ввел войска в Париж и решил оказать сопротивление. Город ощетинился баррикадами, студенты пошли на Лувр, женщины бросали из окон камни в королевских солдат. Гиз оказался хозяином положения. «Нельзя более медлить, – говорили ему самые главные представители Лиги. – Пойдем в Лувр за сиром Генрихом!» Гиз упустил и момент, и короля. Он вскоре пожалел об этом. «„Нужно быть или Цезарем, или никем“ – вот что признал наконец герцог де Гиз, но признал он это слишком поздно (П. Этуаль).

14. Генрих сумел покинуть столицу и укрыться в Блуа, но он потерял Париж, где царил теперь Гиз, и когда король созвал Генеральные штаты, то констатировал, что вся Франция поддерживала врагов. Он уступил, смирился, но внимательные наблюдатели подумали, что приближается «день кинжалов». Сорок пять – отряд из 45 дворян, молодых, смелых и готовых на все, – защищали короля и ожидали его приказаний. И приказ поступил: нужно было убить герцога де Гиза, мятежного подданного, угрожавшего трону и жизни своего повелителя. Многочисленные друзья твердили Гизу, что он в опасности. Но Гиз полагался на слабость короля. «Он не посмеет», – говорил он. Однако король посмел, даже не посоветовавшись со своей матерью. Генриха де Гиза убили в замке Блуа, куда он был приглашен на совет; кардинал де Гиз был арестован и убит на следующий день. Екатерина Медичи пришла в ужас. «Что вы наделали!» – вскричала она. «Отныне я – единственный король», – ответил ей сын. Кардинал де Бурбон устроил дикую сцену старой королеве: «Ах, Мадам, это все ваши козни! Вы всех нас погубите!» Екатерина поклялась, что она здесь ни при чем, и вслед за тем вздохнула: «Я больше не могу, я должна лечь в постель…» С постели она уже больше не вставала и через три недели умерла. «Умерла не женщина, – сказал Жак де Ту, – это скончалось королевство». Но у королевства оказалась гораздо более долгая жизнь, чем думал де Ту.

15. Варфоломеевская ночь не уничтожила само дело; но и убийства в Блуа не тотчас расстроили Лигу. Как раз наоборот, Париж восстал против «тирана», которым проповедники называли теперь «Генриха III, некогда бывшего королем Франции». Лига отказалась войти в сношения с «сиром Генрихом Валуа». Ярость духовенства, входящего в Лигу, достигла уровня психоза. В Париже процессия из ста тысяч человек погасила по данному сигналу все зажженные свечи и разразилась криками: «Вот так угаснет по слову Господа весь род Валуа!» Но какими бы устрашающими ни выглядели эти потрясения, это были уже конвульсии чудовища, раненного в голову. Без Гизов и без их популярности Лига могла только слабеть «и тяжестью своей беспомощной агонии вызвать усталость в королевстве» (Г. Аното). Генрих III обосновался в Туре, и, так как его покинули католики, он решительно призвал своего наваррского кузена. Между обоими родственниками было заключено перемирие, и они вместе осадили Париж, а Генрих Наваррский умел воевать! Вскоре короли были уже в Сен-Клу, и члены Лиги почувствовали себя обреченными. Доведенные до отчаяния, они тоже прибегли к преступлению. Проповедники громогласно взывали: неужели не найдется ни одного человека, который отомстил бы за убийства, совершенные в Блуа? Доминиканец Жак Клеман внял этим призывам и запросил у теологов подтверждение того, что он обретет вечное спасение, свершив цареубийство ради веры. Успокоенный ими, он проник к королю (1 августа 1589 г.) и нанес ему удар кинжалом. Генрих III умер достойнее, чем жил; он умер как король, думающий только о судьбе королевства; перед смертью он сказал Генриху Наваррскому: «Я счастлив умереть, видя вас подле меня. Теперь корона ваша… Я приказываю всем офицерам после моей кончины признать вас своим королем…» Потом он призвал его обратиться в католичество: «У вас будет много препятствий, если вы не решитесь сменить веру. Я призываю вас к этому…» Генрих III испустил дух в три часа утра. Руководящий комитет Лиги огласил через свою пропаганду, что это убийство было законно и что отлученный от Церкви король Наварры не может наследовать корону.

iknigi.net

Читать книгу История Франции Андре Моруа : онлайн чтение

Текущая страница: 7 (всего у книги 51 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

16. Касаясь XII и XIII вв., вполне уместно говорить о французском чуде. В те времена на территории между Альпами и Пиренеями, между Атлантикой и Средиземным морем, сложился действительно новый тип жизни. Эта новая цивилизация многое заимствовала от античных цивилизаций, от еврейско-христианской цивилизации и даже от некоторых варварских народов. Но в Средние века Франция создала из этих несхожих элементов цивилизацию самобытную. Соборы, героические песни, рыцарство, куртуазность – все это небывалые и прекрасные новшества. Звериное человеческое начало, прирученное в античном мире философами, а на Востоке – религиями, после крушения Римской империи во всей своей жестокости вновь вырвалось на свободу. Следовательно, нужно было предложить ему новые правила, новую веру, политику, манеру поведения и привить новый вкус. С X по XIII в. Франция создала бо́льшую часть элементов той цивилизации, которая делает целью жизни, брака, семьи, торговли и искусства не счастье, а спасение души. Влияние этой цивилизации на весь христианский мир было огромно.

VIII. Столетняя война

1. И искусство, и нравы, и язык французов приобрели ярко выраженные национальные черты. Однако во всем этом сохранялась некоторая двусмысленность положения и некоторая опасность. Мы имеем в виду странный симбиоз королевств Франции и Англии. Уже начиная с Нормандского завоевания, а еще больше со времен Плантагенетов, английская элита была офранцужена. Английские поэты писали по-французски, Алиенора привила английскому двору куртуазность, английские короли вели себя по отношению к дамам (что видно у Фруассара) как французские рыцари. Но все это не оправдывало того положения, что на французской земле сеньорами Гиени и некоторых других земель были англичане. Или оба королевства должна была объединить одна из корон, или требовалась решительная операция, чтобы разрушить эту связь. И в 1328 г. эта задача становится неотложной. Карл IV Красивый умер, не оставив наследника. Ни сына, ни брата. На трон могли претендовать три кандидата: Эдуард III Английский – сын Изабеллы Французской и внук Филиппа Красивого, Филипп из Эврё – муж Жанны Наваррской и тесть Людовика X Сварливого, и Филипп де Валуа – внук Филиппа III Смелого. Этот последний, хотя он был всего лишь кузеном покойного короля, победил, потому что «был рожден в королевстве».

Генеральные штаты, с мнением которых благоразумно ознакомились, остерегались наваррца и англичанина. Позднее, чтобы оправдать этот выбор, легисты вспомнили старый закон салических франков, по которому женщины не могли наследовать трон или передавать его по наследству. На самом деле закон салических франков был просто предлогом, потому что все хотели иметь королем француза. Так закончилась прямая линия Капетингов и началась династия Валуа. Франция ничего не выиграла от такой перемены. Капетинги, осторожные короли-политики, имеющие долгий наследственный опыт, создали и укрепили королевство. Первые Валуа, «обретенные короли», как презрительно их тогда называли, парвеню монархии, были заняты в основном феодальным престижем. Филипп VI Валуа, блестящий, импульсивный, но имевший плохое окружение, рассматривал войну как турнир, на котором важно не побеждать, а проявлять мужество и соблюдать правила игры.

2. Его соперником в Англии был молодой король Эдуард III, который тоже ставил себе в заслугу приверженность куртуазности и рыцарству, но поступки его были отмечены самым жестким реализмом. Его девизом было: «It is as it is…» («Есть так, как есть»), который он, вероятно, унаследовал от своих предков Капетингов. Он проявил глубокую мудрость, согласился с государственным переворотом Филиппа Валуа и даже принес ему свою клятву верности в отношении Гиени. Покорность была чистой видимостью. Нужно было дать успокоиться «злобе времени», выждать, затаиться и подготовиться. Эта подготовка, что было совершенно новым для того времени, касалась личного состава армии и вооружения. Чтобы противостоять атаке кавалерии феодальных баронов, Эдуард III сделал ставку на бомбарды и особенно на лучников. До той поры употреблялись луки с малой досягаемостью и малой силой пробития, они не могли остановить закованных в доспехи рыцарей. Арбалет было слишком долго заряжать. Но Эдуард I во время военных кампаний в Уэльсе открыл для себя длинный валлийский лук, который мог пригвоздить к седлу бедро всадника, одетого в кольчугу. Он сделал из стрельбы из лука единственное игрище, разрешенное любому подданному, «если он не хромой и не дряхлый», и постановил, что всякий землевладелец, получающий земельную ренту более сорока шиллингов, впредь обязан иметь лук и стрелы. Вот почему для него не представляло никакого труда набрать пехоту. Вот почему в 1340 г. Эдуард III имел самую современную в Европе армию.

3. Твердое намерение Эдуарда III отстоять свои права на французскую корону явилось главной причиной войны. А непосредственными поводами послужили подстрекательства мятежных эмигрантов, популярность военной кампании, в которой можно было бы пограбить богатую страну, и особенно фландрский вопрос – ключ ко всем франко-английским отношениям. Основным продуктом производства Англии была шерсть, а основой промышленности Фландрии – производство сукна. Пастушеская Англия и промышленная Фландрия нуждались друг в друге. Графа Фландрии Людовика Неверского поддерживал его сюзерен, король Франции; но фламандские горожане были настроены проанглийски. Когда в 1337 г., окончив свои военные приготовления, Эдуард III объявил войну Филиппу VI, отказался признавать его легитимность и потребовал уступить ему французский трон, то его поддержал город Лондон, которой боялся, что столь необходимая Фландрия подпадет под французское влияние. «Для короля проблема заключалась в наследовании короны Франции; для народа – в свободе торговли. Палата общин во главе с лордом, восседавшим на мешке с шерстью (лорд-канцлер), проголосовала за войну. Сочетание интересов промышленности и рыцарства придавали событиям странный характер… В эти новые времена уже не существовало простоты Крестовых походов; эти рыцари являются, по сути, коммивояжерами купцов Лондона и Гента…» (Ж. Мишле). Это совершенно точное описание сложившейся ситуации, но только при том условии, что мы не будем забывать одного важного дополнения: если бы английский король не стремился объединить обе короны, то не было бы и Столетней войны. Однако открыть свои карты Эдуарда III вынудили именно фламандские купцы. Они испытывали тем большие сомнения по поводу объявления войны королю Франции, своему сюзерену, что некогда обязались выплатить папе два миллиона флоринов, если когда-нибудь свершат подобное вероломство. Фламандец Якоб Артевельде нашел способ совместить нарушение договоров с их соблюдением. Он посоветовал королю Англии присоединить к своему гербу еще и герб Франции. Таким образом, превратившись в подлинного короля Франции, которому они приносили клятвы, Эдуард III стал бы не их врагом, а союзником.

4. Итак, Столетняя война была войной династической, феодальной, национальной, но главное – она была войной империалистической. Когда английские купцы преподнесли в дар королю двадцать тысяч мешков шерсти для оплаты расходов на военную кампанию, то их целью было сохранить для себя обе зоны, столь необходимые для торговли: Фландрию – покупательницу шерсти, и район Бордо – производителя вин, потому что деньгами, полученными в Брюгге и в Генте, они оплачивали бочки вин, поступающих из Бордо. И наконец, следует добавить, что эта война была в Англии популярна еще и потому, что она должна была привести армии в процветающую страну, на запад Франции, где их ждала богатая добыча. Эдуард III и его бароны были «цветом рыцарства», но «их щиты, украшенные гербами, служили знаменем для проведения грабежа», прискорбное описание которого мы находим у Фруассара: «И были англичане три дня хозяевами города Кан; и отправляли они баржами всю свою наживу – сукна, драгоценности, золотую и серебряную посуду и все другие богатства – по их бурному морю… Нельзя и вообразить то изобилие сукна, которое нашли англичане в городе Сен-Ло… Лувье был городом в Нормандии, где шла большая торговля сукном; это был большой и богатый торговый город, но совсем не огражденный стенами; и город был разграблен и разорен…»; «Вся Англия до того переполнилась награбленным во Франции, что не было ни одной женщины, которая не носила бы каких-нибудь украшений или у которой не завелись бы в доме прекрасные простыни и кубки, ставшие частью добычи, присланной из Кана или из Кале…».

Войско англичан под знаменем Св. Георгия. Миниатюра Хроники Сен-Дени. Конец XIV в.

5. Любопытно отметить, как рано в истории проявляются основные черты английской политики и, в силу географического положения, становятся присущими этой стране: а) Англии необходимо господство на море, потому что иначе она не может ни вести торговлю, ни посылать войска на континент, ни поддерживать с ними связь. С первых дней этой войны английские моряки во всем имели преимущество и стали победителями в битве при Эклюзе (Слейсе). До тех пор пока сохраняется это военно-морское превосходство, Англия легко одерживает победы. Несколько позднее Эдуард III начинает более небрежно относиться к своему флоту, а французские и испанские корабли объединяются, и тогда уже их превосходство на море становится для Англии началом ее поражения; б) так как Англия может посылать на континент только относительно малочисленные армии, то она пытается создавать против своих противников континентальные лиги, которым она предоставляет субсидии. Так, в начале Столетней войны Эдуард III пытается привлечь на свою сторону в борьбе против Франции не только фламандские общины, но и императора. «Он не жалеет для этого ни злата, ни серебра и раздаривает большие сокровища и сеньорам, и дамам, и девицам…»

Битва при Пуатье. Миниатюра Хроники Сен-Дени. Около 1415

6. В Гиени у Эдуарда III был плацдарм, но французские мятежники сообщили ему, что Нормандия остается незащищенной. Поэтому 4 тыс. всадников и 10 тыс. английских и валлийских лучников были доставлены в Ла-Уг на тысяче кораблей (1346). Эта провинция уже несколько поколений не знала войны, она не оказала никакого сопротивления и подверглась полному разорению. В тот момент у короля Англии была только одна цель: совершить рейд по Северной Франции, награбить как можно больше и вернуться обратно через Фландрию. Но мосты через Сену оказались разрушенными, и он был вынужден подняться вверх по течению вплоть до Пуасси, что дало Филиппу время созвать своих вассалов. Встреча состоялась возле Аббевиля, при Креси. Эта битва оказалась решающей, потому что она знаменовала начало больших военных перемен, которые затрагивали классовые отношения в Европе. Некогда победа конницы варваров провозгласила конец Римской империи и зарождение феодального режима. Всадник, рыцарь (cavalier, chevalier) – это одно и то же слово и один и тот же человек; в битве при Креси лучшая феодальная кавалерия, какой была французская, потерпела поражение от пехоты, вооруженной валлийскими луками. Рыцари Филиппа VI были безупречно смелы. Но они оказались побежденными потому, что вооружение их инфантерии было значительно хуже, потому, что они не считались со своей пехотой и просто мешали ей, и еще потому, что они заботились о своем престиже больше, чем о победе, и о своем личном подвиге больше, чем о дисциплине. «Одержимые гордостью и завистью, они без разрешения атаковали англичан, очень мудро построенных в три боевые шеренги» (Ж. Ле-Бель). Это был полный разгром. Филипп не осознал глубокого смысла этого поражения, которое на самом деле оказалось революционным. На следующий год, когда Эдуард III установил осаду вокруг Кале, французский король вновь собрал своих рыцарей и приказал узнать у английского короля, армия которого прекрасно укрепилась в ходе осады, какое тот выбирает место для битвы, где обе армии имели бы равные условия. Но Эдуард III стремился к войне, а не к рыцарскому турниру. Он отказался выбирать место и взял Кале, который вслед за тем англичане сохраняли вплоть до царствования Елизаветы I. Кале, из которого были изгнаны все местные жители, замененные англичанами, обеспечивал надежное господство над Ла-Маншем.

7. Папа добился короткого перемирия. Когда война возобновилась, во Франции был уже другой король, Иоанн Добрый, столь же посредственный, что и предыдущий, «медлительный в принятии решения и упрямый в отказе от него». Старший сын Эдуарда, Черный принц, попытался установить постоянное общение между Бордо и Нормандией. Он дошел до Лангедока, потом вновь поднялся до Пуатье, где разбил французскую армию, которая превосходила его вчетверо. Французская знать все еще отказывалась признать, что появился новый способ ведения войны. Сам король Франции был взят в плен, и его сын дофин Карл стал регентом. (Карл был первым заранее назначенным наследником, который стал носить этот титул, потому что в 1349 г. Дофине было продано его «дофином» Умбертом II Филиппу VI, но с тем условием, что титул дофина будет носить во Франции сам суверен или его принц-наследник.12   Таким образом, титул «дофин» стал титулом наследника французского престола, владетеля области Дофине. До перехода этой территории в королевское владение титул дофина носили графы Оверни и Вьеннуа, в гербе которых был изображен дельфин (фр. dauphin).

[Закрыть]) Войны всегда влекут за собой глубокие последствия во внутренней политике. Даже победоносные, они стоят дорого: на их ведение нужно находить средства; чтобы получать деньги, правительство должно прибегать к займам у своих подданных; цены растут; инфляция ведет к девальвации, которая вызывает недовольство народа.

Бунты становятся неизбежностью, следом за армиями идут эпидемии, «Черная смерть» (или испанка) опустошает округу, количество населения уменьшается, не хватает рабочих рук, собственность переходит из рук в руки. Череда этих неизбежных зол сопровождает Францию в английской войне. Поражение в войне означало для монархии и безусловную потерю престижа. На протяжении нескольких месяцев во время регентства дофина Карла Мудрого можно было думать, что, так же как в Англии, где потерпевший поражение Иоанн Безземельный был вынужден согласиться принять Великую хартию, и французская монархия будет принуждена подчиниться конституционным нормам и что французы, воспользовавшись ослаблением власти короля, наложат на него ограничения, принятые по их усмотрению. Но если в Англии ограниченная монархия стала изобретением баронов, то во Франции, где дворянство проявило полное отсутствие политического интереса, «возможность сдернуть одеяние, украшенное королевскими лилиями», легла на плечи «третьего сословия». В 1356 г. во время ассамблеи Генеральных штатов два человека – Робер Лекок, епископ Лана, и Этьен Марсель, прево парижских купцов, предлагают реформы, которые сегодня мы назвали бы демократическими. При дофине должны были находиться три совета, выдвинутые штатами; а те советники, которые не понравились бы штатам, подлежали отстранению от своих обязанностей. На протяжении двух лет штаты собирались постоянно, даже не дожидаясь призыва короля, что являлось очень большой смелостью. Они проголосовали за налоги, но предложения Робера Лекока потерпели крах прежде всего потому, что он был человеком короля Наварры Карла д’Эврё, прозванного Злым, – претендента на трон Франции, потому, что об этом стало известно, и потому, что такая неискренность произвела плохое впечатление. Кроме того, крайние трудности в передвижении обескуражили многих депутатов штатов (Франция была гораздо обширнее Англии); и, наконец, подобная попытка заложить основы национальной революции на поражении всегда оборачивается ошибкой. Плененный король не был каким-то великим королем, но он был Король, и он был пленник.

8. По мнению Этьена Марселя, который был готов пойти на крайние меры, оставалось только одно решение проблемы. Разве не могла бы коммуна города Парижа управлять государством, опираясь, как это уже происходило во Фландрии, на федерацию других коммун? Марсель считал именно так, а потому он создал в Париже партию, которой подарил в знак признательности колпак, окрашенный цветами города – красным и голубым; эти цвета в сочетании с белым, цветом королевского штандарта, вероятно, уже с тех времен стали предтечей современного триколора. Другие города тоже «приняли колпак». Эта идея коммуны долгое время будет оставаться для Парижа неким наваждением, но Этьен Марсель зашел слишком далеко и тем погубил себя. Он позволил захватить резиденцию короля, и на глазах дофина были убиты два маршала. Тогда «изумленный» дофин выехал из Парижа, решив опираться на провинции. Это точно такая же уловка, какую проделал Тьер в 1871 г.13   Имеются в виду события Парижской коммуны 1871 г., когда глава французского правительства Адольф Тьер приказал правительственным войскам покинуть Париж и сосредоточиться в Версале для перегруппировки и начала блокады мятежного Парижа.

[Закрыть] В обоих случаях ее результатом было одно и то же: Париж оставался на несколько дней во власти экстремистов. Этьен Марсель завязал более тесные отношения с Карлом Наваррским и даже с англичанами, которые оккупировали всю страну на западе. Вокруг столицы бунтовали крестьяне; в результате военных действий они оказались в бедственном положении, а военные отряды или вооруженные шайки вызывали ужас в деревне. Эта Жакерия (бунт «жаков») была подавлена, и двадцать тысяч крестьян были убиты. Простой народ Парижа негодовал, видя, что английские солдаты стали союзниками прево гильдии купцов, которого повсюду сопровождало «улюлюканье и брань»; потом он был убит. Дофин вернулся в столицу и оказался достаточно мудрым, чтобы проявить милосердие. Наконец он подписал мир в Бретиньи. Король Англии отказывался от своих притязаний на французский трон, но он получал, помимо Гиени, еще и Пуату, Перигор, Лимузен и некоторые другие провинции. Это было передышкой, но не решением проблемы. Французов принудили к такому решению, но они были слишком французами, чтобы с ним согласиться. «Мы признаем англичан на словах, – говорили они, – но наши сердца их никогда не признают». Времена изменились, и теперь не было и речи, чтобы провинции могли последовать за каким-то одним человеком. Или французское и английское королевство должны были стать одним целым, или они должны были быть разделены самым решительным образом.

Карл V и народная милиция Этьена Марселя. Французская миниатюра. Около 1364

9. Никто не знал этого лучше, чем дофин, который стал в 1364 г. королем под именем Карла V. Он был очень решительно настроен пересмотреть договор в Бретиньи, но сначала следовало реорганизовать и управление государством, и армию. И Карл вполне мог с этим справиться. Этот маленький, слабый человечек, набожный и образованный, проявил себя великим самодержцем. Внешне он казался холодным, потому что, как все хилые люди, он берег свои силы, но у него было горячее сердце и глубокий ум. Он отовсюду привлекал ученых, коллекционировал манускрипты, а для практических дел окружал себя специалистами. Он отбросил конституционные идеи Этьена Марселя и правил как рассудительный король, наделенный неограниченной властью. Не колеблясь он извлекал из безвестности самых знающих экспертов, не заботясь о том, являются ли они представителями буржуазии или дворянами. Он поручил реорганизацию армии некоему бретонцу Бертрану Дюгеклену – прекрасному солдату, который проявил себя как в сражениях против англичан, так и в борьбе против «больших отрядов» вооруженных людей, грабивших деревни, а также и в борьбе против Наваррца. Он освободил Лангедок от «подорожников» – солдат-разбойников – и увел их с собой в Испанию. Так как вооружение французской армии было хуже, чем английской, то Дюгеклен рассудил, что следует отказаться от сражений, дать врагу истощить свои силы, а потом не давать ему покоя и отбивать города постепенно, один за другим. Вскоре Карл вызвал его в Париж и сделал коннетаблем. Одновременно с этим король строил флот в Руане и в Кло-де-Гале и создавал современную для того времени артиллерию. Когда в 1380 г. он умер, то королевство было почти полностью освобождено от англичан, и это произошло практически без сражений.

10. Но не существует великих людей, которые не совершали бы больших ошибок. У Карла V был младший брат Филипп Смелый, которому король Иоанн Добрый, их общий отец, дал в апанаж герцогство Бургундское, одну из самых красивых и самых богатых провинций Франции. Сам принцип этих апанажей был недопустим, потому что он дробил королевство, и ситуация становилась тем более серьезной, что эти новые феодалы были принцами крови. За сам факт дарения Бургундии Карл V не нес ответственности, но он свершил ошибку, способствуя браку своего брата-герцога с наследницей графства Фландрии, что вело к объединению в одном доме всех французских приграничных провинций, как на севере, так и на востоке. Но если бы Маргарита Фландрская не вышла замуж за Бургундца, то английский король Эдуард III искал бы этого союза для одного из своих сыновей, что приблизило бы англичан к воротам Парижа. Карл V не предвидел того влияния, которое окажет на герцога Бургундского присоединение Фландрии и ее – таких богатых – городов, и что вместо того, чтобы иметь в Дижоне брата-вассала, он обнаружит в Брюсселе враждебно настроенного государя. Когда Филипп Бургундский (через браки своих детей) объединился с семьей Виттельсбах, которая правила в Голландии, то эта угроза возросла еще больше. Отныне главный центр интересов государства герцога Бургундского перемещался на север. Никогда еще Франция, столь недавно объединенная, не подвергалась большей опасности раскола. Сам феодальный режим, построенный на личной связи конкретной семьи с конкретной провинцией, подчиняющий общественное право праву личному, продолжал порождать гражданские войны. И вскоре во время одного из самых болезненных периодов своей истории Франция сама убедится в этом.

Карл V. Фрагмент скульптуры XIV в.

iknigi.net

Читать книгу История Франции Андре Моруа : онлайн чтение

Текущая страница: 4 (всего у книги 51 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

IV. О том, как развивался феодальный строй. Как случилось, что Капетинги наследовали Каролингам

1. После договора 843 г. распад империи Карла Великого продолжился. Начиная с 888 г. насчитывается уже семь королевств: Французское королевство, Наваррское королевство, Провансальское королевство, Бургундское королевство, Лотарингское королевство, Германское королевство и Итальянское королевство. Те немногие грамотные люди, кто был знаком с историей, полагали, что присутствуют при новом крушении Римской империи. «Некогда народ франков блистал перед взорами всего мира, – писал дьякон Флорус, – теперь это великое государство пришло в упадок и разом потеряло и свой блеск, и статус империи… Нет больше народных собраний, нет больше закона; напрасно прибыло бы сюда какое-нибудь посольство – здесь больше нет двора. Что станется с соседними народами по Дунаю, по Рейну, по Роне, по Луаре и По? Некогда связанные между собой узами согласия, теперь, когда союз распался, все эти народы будут страдать от плачевных последствий раскола. До какого еще предела доведет гнев Господень эти несчастья? Найдется ли хоть кто-нибудь, кто содрогнется от ужаса, думая обо всем этом, кто размышляет и горюет о происходящем? Скорее, люди радуются раздорам в империи, а миром они называют тот порядок вещей, который не несет никаких благ мира…» (Recueil des Histoires des Gaules et de la France. T. VII). Так элита страны оплакивала распад империи франков, но народные массы приняли этот распад и даже стремились к нему. Почему же?

– Потому, что уже формировался национальный характер, и потому, что в пределах одного государства люди уже с трудом выносили союз различных народов. Конечно, и франки, и саксы были некогда германцами. Но в течение четырех веков франки, живущие на западе от Рейна, смешивались с галло-римлянами, и в IX в. это смешение завершилось. Уже с полным основанием можно было говорить о французах и немцах; и дело было не в происхождении, а в обычаях, языке и мироощущении.

– Потому что народные массы поняли, что империя уже не в состоянии их защищать. Новые вторжения приводили деревни в ужас. Сам Карл Великий был напуган набегами «людей с Севера», норманнов, которые, приплыв из Дании или Норвегии на судах по 40–60 человек, поднялись вверх по западным рекам и основали в долине Сены и в Кальвадосе независимое государство – герцогство Нормандское. На юге продолжались набеги сарацин. После них оставались обезлюдевшие города и заброшенные поля; девушек они уводили в плен, а монастыри сжигали. Из-за безлюдья распаханные земли вновь зарастали лесами. По деревням бродили дикие звери. Мелкие землевладельцы и крестьяне, поняв, что уже нет администрации большой империи, устроенной по римскому образцу, умоляли местных правителей обеспечить защиту земель от разбойников и пиратов.

2. Действительно, база для создания таких правительств уже существовала. Она состояла из графов, маркграфов и герцогов, из всех воинов, получивших бенефиции или административные должности. И эти солдаты были способны защищать от захватчиков те регионы, которыми они управляли. Своим вассалам они раздавали феоды, то есть земли за несение службы. Сам вассал тоже имел своих вассалов, vassi vassorum, то есть вассалов вассала. «Те, кто не был достаточно богат, чтобы вооружиться и собрать вокруг себя необходимое число слуг и лошадей, складывались по трое, четверо и даже по шесть человек, чтобы экипировать одного всадника. Когда каждый сеньор созывал своих вассалов и отправлялся на призыв своего сюзерена, то по такому принципу создавались целые армии, которые хотя бы теоретически объединяли все жизнеспособные силы народа…» (Г. Аното). Все происходило так, как если бы в наши дни президент США назначил генерала, командующего N-ской армией, губернатором Австрии с правом преемственности для его сына, и если бы этот генерал разделил подчиняющиеся ему земли между полковниками, те в свою очередь разделили бы свои владения между капитанами, а население согласилось бы с таким устройством из страха перед беспорядками. Так на всем Западе медленно и неосознанно складывалась феодальная система – анархия подталкивала слабых под защиту сильных. Эта система принимала самые различные формы; наследование феодов не всегда было автоматическим, но ни король, ни сюзерен никогда не отказывали в инвеституре сыну своего преданного вассала.

Сражение Карла Великого с сарацинами. Миниатюра Хроники Сен-Дени. XIV в.

3. Понемногу феодальная собственность повсюду приобрела свои основные черты. Собственник получил в своих доменах те же права, которые некогда принадлежали государству: право отправлять правосудие, право взимать налоги, право получать ренту. Талья, подобная tributum soli у римлян, была тем налогом, который выплачивали ленники (зависимые крестьяне) за личную защиту и за защиту своих земель, потому что всякую землю необходимо было защищать и всякая земля должна была иметь своего сеньора. Но и сам сеньор держал свою землю от сюзерена, которому он был обязан оказывать всевозможную помощь и услуги. Какую же помощь? В первую очередь военную. Вассал был обязан лично служить в конном ополчении. Замок должен охраняться караулами. Король имеет право проживать у своих вассалов. В мирное время вассалы, прибывающие ко двору на собрание, на совет или на королевские праздники, делают это за свой счет; они должны оказывать денежную поддержку, когда королевский сын становится рыцарем или когда выходит замуж королевская дочь. А если король попал в плен, то они должны выплачивать за него выкуп. Земля, которую владелец ни от кого не получал, называется аллод (alleu) – белое поместье, но очень скоро подобные наделы исчезают. Независимый крестьянин чувствует себя таким беспомощным, что он добровольно «отдается» какому-нибудь сеньору, который отныне в обмен на оброк или службу защищает его. Таким образом, феодальный строй продолжает институт римского и галло-римского патроната.

Виллан – это житель деревни (vilanus). Макан (от латинского глагола manere) – это «тот, кто остается», но не «прикрепленный», как это часто пишут, к земле. Он может уйти, если бросит свои земли. Означает ли это, что, бросив землю, он будет разорен? Дело обстоит сложнее. Ни в IX, ни в XII в. не существовало представления о движимой собственности, которую можно было бы продать. К тому же в разные промежутки времени обычаи не были ни установленными, ни зафиксированными. «Общество – это не геометрическая фигура» (М. Блок). Скорее всего, феодальный строй представлял собой не единую систему, а совокупность миллионов человеческих существ, сеньоров, вассалов и вилланов, которые образовывали разрозненные дружины.

Крестьяне за работой. Миниатюра Мартиролога из аббатства Сен-Жермен-де-Пре. XIII в.

4. Из двух германских понятий – племя и дружина – возобладала именно дружина. В племени свободные люди решали свои дела в пределах собрания. В дружине, подчиненной военной дисциплине, основой становилась преданность вождю (fealty). Феодальный строй – это дружина, сплотившаяся на определенной территории вокруг вождя и всегда готовая перейти от сельскохозяйственных работ к ратным делам. Генерал роздал землю солдатам, но он сохраняет право созвать солдат, если эта земля в опасности. Эта система была воспринята всеми западными народами, потому что она представляла определенный прогресс по сравнению с анархией. В старые времена вилла галло-римлянина была прекрасным домом с колоннадой, которым можно было любоваться, но защитить который не представлялось возможным. Феодальный сеньор строит свой замок – сначала из дерева, потом из камня – на склоне холма или на специально насыпанном «пригорке». У подножия донжона, как овечье стадо у ног своего пастыря, теснятся деревни, и в случае опасности крестьяне укрываются за толстыми стенами замка. В некоторых районах Франции даже церкви укреплены и могут служить убежищем (например, собор в Альби). Создается класс солдат-землевладельцев: это знать. Ей присущи такие черты, как презрение к любому виду деятельности, кроме войны, праздность, дух семейной солидарности, взлелеянный общей гордыней. Одиноко проживая в замках, знать старается оживить свой досуг праздниками и церемониями. Вокруг сеньора собирается настоящий маленький двор. Его вассалы присылают к нему в пажи своих сыновей, и эти молодые люди благоговейно почитают Даму (domina) замка. После смерти сеньора его сын (а если нет наследника по мужской линии, то дочь) наследует его владение, но при этом он должен получить инвеституру от сюзерена и принести ему клятву верности. Во время церемонии инвеституры вассал становится на колени, вложив сложенные руки в руки сюзерена, и произносит: «Отныне и впредь я становлюсь вашим человеком душой и телом». Слово hommage, означающее этот акт, напоминает, что тот, кто признал этот подданнический долг по отношению к другому лицу, становится «его человеком» – «homme», что надо понимать в том же смысле, что и сегодня, когда офицер говорит «мои люди». Вся эта система основана (вроде как в семье) на личной связи моральных обязательств, а не на обезличенном законе, как это было в римском праве. И пренебрежение этой связью становится самым тяжким грехом.

5. В феодальном порядке были серьезные недостатки, но тем не менее это был все же порядок. В X и XI вв. он сыграл важную роль в борьбе с анархией и усмирил террор. Но очень скоро грубая дикость этой военной полиции сама начинает представлять опасность. Из-за отсутствия центральной власти солдат из любого местечка считает, что ему все позволено. И тогда Церковь пытается укротить укротителей, и феодальный сеньор, подчинившийся религиозной дисциплине, становится рыцарем. Вначале все церемонии рыцарства в основном ограничивались посвящением новых воинов. Все примитивные общества были знакомы с такими инициациями, которые сохранились еще и до сегодняшнего дня. Церковь умеет придавать им моральный оттенок. Молодой человек, очищенный омовением, одетый в белую рубашку, постился, проводил ночь в молитвах, исповедался, причащался и, наконец, получал из рук сеньора свои доспехи и меч. «Именем Господа Бога, святого Михаила и святого Георгия посвящаю тебя в рыцари», – произносил восприемник. После этого посвящаемый должен был произнести клятву, текст которой менялся на протяжении XI–XV вв., но общий смысл которой сохранялся: «Я буду служить Богу и своему суверену; я буду защищать права слабых; я не буду сражаться ради награды, наживы или выгоды, а только ради славы и доблести». И наконец посвящаемый обещал, что в любых ситуациях будет преданным, галантным, скромным и ни в беде, ни в смертный час, никогда и ни при каких обстоятельствах не нарушит данного слова. Естественно, что столь благородные правила буквально соблюдались только теми, кто был их достоин. Нравы заурядного рыцаря сильно отличались от рыцарских идеалов. Но принципы оказывают свое воздействие даже тогда, когда остаются только принципами. Рыцарство оказывало просветительское влияние, а Церковь предписывала даже «Божье перемирие» на несколько дней в неделю, когда запрещалось сражаться. Это было большим облегчением для бедных крестьян, земли которых служили полем битвы.

6. Феодальная иерархия никогда не устанавливалась в соответствии с каким-то планом. Она разрасталась, как ветви большого дерева. Сеньоры-сюзерены сами могли зависеть от сеньора-суверена Перигора, Шампани или Аквитании. На первых порах эти сеньоры-суверены подчинялись королю – вершителю правосудия, но в X в. франкская монархия рухнула, и из-за этого «паралича суверенности» и народился феодализм. Все атрибуты государства переходят к местному сеньору. У короля остается только его личный домен. К этому следует добавить, что в тот же период французская монархия была ослаблена борьбой между двумя домами: традиционным домом Каролингов и домом Робертинов (позднее его назвали домом Капетингов), берущим свое начало от Роберта Сильного, графа Анжу и Блуа, одного из самых крупных землевладельцев той территории, что расположена между Сеной и Луарой и представляет собой сердце Франции. В течение ста пятидесяти лет, на протяжении IX и X вв., в семье Робертинов были выдающиеся вожди, великие солдаты, ловкие политики. Многие из них – Эд (Одо), Роберт I, Рауль – избирались королями поочередно с королями из дома Каролингов. Эд защитил Париж от норманнов, чем прославил весь свой род. Другие члены семьи довольствовались титулами франкских герцогов, но государства их были обширнее, чем государства королей дома Каролингов. Французский клир поддерживал Робертинов в их борьбе против Каролингов, которые уже не обладали достаточной властью для действенной защиты Церкви.

7. Учитывая вышесказанное, было бы не совсем верно датировать, как это делалось долгое время, третью французскую династию выборами на трон Гуго Капета. До него уже правили и другие Робертины. Им благоприятствовало и центральное положение их домена, между Орлеаном, Блуа и Парижем. Когда в 987 г. собрались сеньоры Франции, чтобы избрать своего суверена, то у них был выбор между Карлом Французским из дома Каролингов, герцогом Нижней Лотарингии, и Гуго Капетом.5   Прозвище Капет (носящий плащ) происходит от слова cape (накидка) или chape (плащ). (Примеч. авт.)

[Закрыть] Архиепископ Реймсский высказался в пользу Гуго. «Трон, – сказал он, – не занимают по праву наследования. На трон следует выбирать того, кто отличается не только благородством своего рождения, но и своей мудростью. Итак, коронуйте герцога…» Избрание Гуго Капета не является узурпацией власти: это законное признание сложившегося положения дел. Но первым Капетингам было очень трудно. Окружавшие их крупные сеньоры-соперники – графы Фландрии и Блуа, герцоги Нормандии, Анжу и Аквитании – полагали себя столь же могущественными, что и король. Если бы они объединились, то корона была бы против них бессильна. А юг вообще не признавал власть короля. Кто же объединит королевство? Иль-де-Франс Капетингов или Аквитания графов Тулузы? В тот период никто не смог бы этого предсказать. Избранный король полностью зависел от тех, кто его избрал. Он был так слаб, что даже мелкие сеньоры, такие как графы Корбея или Мелена, вызывали его беспокойство. Если бы он был вынужден отправиться из Орлеана в Париж, то для его устрашения хватило бы и башни Монлери, возвышающейся на холме. «Наследник Карла Великого не осмеливался покинуть свои пределы». Он мог располагать доходами только со своих собственных земель и, для того чтобы существовать, вынужден был переезжать из поместья в поместье, как некогда поступали короли варваров. Все те, кто его избрал, постоянно бросают ему вызов из своих неприступных каменных донжонов. Как живая ткань образуется клетками, так и Франция была образована феодальными клетками, ядром которых являлась крепость. Другие органы, и прежде всего мозг, не были еще развиты.

8. Однако новая династия имела в своей колоде несколько сильных карт. Король из дома Капетингов находился в центре страны, а его соперники были между собой разобщены. Его поддерживала Церковь. Во время очень торжественной церемонии коронации его голова и тело были помазаны елеем (смесь масла и бальзама). Считалось, что елей в склянке был принесен святому Ремигию голубкой для крещения Хлодвига, и такое божественное крылатое происхождение лишь добавляло значимости всей церемонии. После коронации король присутствовал на мессе и причащался и как мирянин, и как епископ,6   То есть король причащался хлебом и вином, как священник. Мирянин же в католической традиции причащается только хлебом. (Примеч. перев.)

[Закрыть] что подчеркивало его почти священное положение. Вот почему свято верующий народ считал, что король получил свои полномочия от Бога и что уже ни один другой государь не обладает теперь такими же полномочиями. Позднее распространилось даже мнение, что король может творить чудеса и излечивать золотуху – «коснуться золотухи». (Еще и при Людовике XV в день коронации из всех концов королевства пришли тысячи больных только для того, чтобы их «коснулся» король.) Король не принадлежит к клиру, «его жена и меч не позволяют причислять его к монахам», но он и не совсем мирянин (М. Блок). Король Франции, король – Божий помазанник, король-чудотворец, в народном представлении оставался к тому же и наследником императора. В эти дни всеобщих раздоров, когда приближение тысячного года – конца света по Апокалипсису – нагнетало «волны страха», народные массы с ностальгической тоской вспоминали золотой век, «doulce France» – «милую Францию», которой великие государи даровали некогда мир. Легенда о Карле Великом поддерживала чувство национального единения: «Под сосной, возле куста шиповника, возвышается трон, весь из чистого золота; на нем восседает король, правящий милой Францией. Бела его борода, и глава его убелена». Он мудр, обходителен с женщинами, суров с неверными. Бог его любит и защищает. Вот тот государь, которого помнит и призывает французский народ. Уже в течение некоторого времени страна разделена на феоды, но воспоминание о единстве все еще не забыто.

9. Первые Капетинги были бедны, их домен невелик, а вассалы сильны. К тому же и лингвистическая анархия усугубляла слабость государя. В Руане и Кане говорили по-нормандски, в Бретани – по-кельтски, в Провансе и Аквитании – на провансальском (окситанском) языке. Сам феодальный характер королевства подвергал его постоянной опасности, так как домену всегда угрожали проблемы, связанные с наследованием после смерти родителей и мужей. Объединение этих разрозненных частей Франции было сизифовым трудом, и каждое поколение должно было вновь браться за работу, уже проделанную поколением предыдущим. Другую опасность представляли выборы, происходившие после кончины государя; каждый раз они вновь ставили под вопрос всю проделанную работу. Капетинги успешно пытались бороться с этой угрозой, коронуя старшего сына еще при жизни отца. Так, в Рождество 987 г. Гуго Капет удостоил этой чести своего сына Роберта Благочестивого. На следующий год он заключил важный политический брак своего сына с вдовой графа Фландрии. С этим союзом связана романтическая история, очень показательная для понимания нравов этого века. Роберт был влюблен в свою кузину Берту, дочь короля Бургундии; он ненавидел свою жену, которая была старше его и на которой его заставили жениться, поэтому он с ней развелся и, как только стал королем, женился на Берте. Папа приказал расстаться супругам-кузенам, потому что они состояли в слишком близком родстве. Роберт упорствовал, и тогда государство было отлучено от Церкви. В 1001 г. анафема восторжествовала над чувством любви. Роберт расстался с Бертой. Но в 1001 г., чувствуя, что он не может жить без любимой женщины, Роберт совершил путешествие в Рим, чтобы умолить папу. Папа был непреклонен, и Роберт подчинился. Эта история интересна тем, что она показывает всю слабость первых королей из дома Капетингов, которых скорее терпели, чем уважали бароны, еще вчера бывшие им ровней. И только при поддержке Церкви эти короли могли сохранить свою власть.

Серебряный денье Гуго Капета. X в.

V. О том, как Капетинги, округляя свой домен, сформировали Французское королевство

1. XI в. отмечен тремя важными событиями. Первое – это завоевание Англии норманнами. «Люди с Севера», датчане или норвежцы, которые правили в Кане, Байё и Руане, необыкновенно быстро восприняли латинский дух. Сочетание римской традиции с молодой энергией викингов привело к изумительным результатам. Суверены, твердо стоящие на своем и обладающие ясным умом, эти нормандские герцоги часто оказывались более «современными», чем французские короли. Они взимали налоги, довольно умело вели свои финансовые дела, строили прекрасные церкви в Кане и Байё и собирали в своих монастырях ученых людей со всего света. В 1066 г. герцог Вильгельм Бастард, прозванный позднее Завоевателем, завладел Англией благодаря удачной операции, которую можно одновременно считать дипломатической, военной и религиозной. Он подчинил местное население, роздал земли своим рыцарям, организовал Церковь, предписал элите язык (французский) и, оставаясь герцогом Нормандским, провозгласил себя королем Англии. Начиная с этого дня присутствие на землях королевства крупного вассала, который и сам являлся могучим сувереном, стало постоянной угрозой для короля Франции. И эта проблема могла быть разрешена только тогда, когда король Франции станет хозяином Нормандии – или когда король Англии станет хозяином Франции.

Рыцари отправляются в Первый крестовый поход. Французская миниатюра. XIII в.

2. Второе важное событие – это Крестовый поход. Через Крестовый поход Церковь пыталась обратить отвагу феодального воина на службу христианскому миру. Как и во времена языческой Античности, паломничество было обычной формой проявления благочестия. Тысячи паломников шли в Рим, в Сантьяго-де-Компостела, в Иерусалим. Начиная с 637 г. Гроб Господень оказался в руках неверных, но веротерпимые мусульмане долгое время радушно встречали паломников. Гарун аль-Рашид признал за Карлом Великим право защищать святые места. В 1071 г. Иерусалим перешел в руки турок-сельджуков, которые почти полностью запретили доступ в этот город, почему и возник замысел изгнать оттуда неверных. Могущественные папы предложили план, по которому святая война должна была возвеличить престиж Церкви и в то же время дисциплинировать рыцарство. Гораздо легче, чем подавлять воинственные инстинкты, направлять их в нужное русло. Сочетание епитимьи с битвой должно было понравиться рыцарям, которые любили кровавые схватки, но очень боялись вечных мук. Сюда же примешивались и мирские мотивы: итальянские купцы хотели возродить торговлю с Востоком, а сеньоры надеялись получить новые княжества. Первый крестовый поход был в основном французским. Папа Урбан II был французом; Франция была колыбелью рыцарства; ее знать и мечтать не могла ни о чем лучшем, как принять участие в этой величественной затее.

Олифант. Западная Европа. Около 1200

3. Крестовый поход был провозглашен Урбаном II в 1095 г. на Клермонском соборе. Петр Пустынник (Петр Амьенский) объезжал Францию верхом на муле и приглашал простой народ стать крестоносцами. Этот Крестовый поход бедноты был умилительным и злосчастным начинанием. Большинство принимавших в нем участие погибли еще до Иерусалима. Крестовый поход рыцарей был организован лучше, его снабжение осуществлялось по морю итальянскими купцами. Три армии пересекли Европу по трем разным направлениям. Дисциплина в них была гораздо ниже, чем энтузиазм. Каждый солдат – авантюрист и паломник, – как только ему казалось, что есть повод для недовольства, добивался смены предводителя. Принцы искали скорее новых королевств, чем прославления Бога. Император Константинополя Алексей Комнин пришел в ужас от нашествия этих орд. Но он все же сумел договориться с их предводителями и даже оказал им помощь. Малая Азия была оккупирована, и в 1099 г. Иерусалим был взят. Крестоносцы образовали королевство Иерусалимское, феодальное государство, королями и баронами которого были французы. Французский язык и французская цивилизация заняли на Ближнем Востоке доминирующее положение. Взаимоотношения крестоносцев с неверными были намного лучше, чем это можно было ожидать. Завязывались дружеские связи. Происходило взаимопроникновение обеих цивилизаций, отчего выигрывали обе стороны. Часто бывает так, что именно через контакты с Востоком западная мысль осознает свою самобытную природу и свою прочность. Средневековые войны совпали с самым ярким периодом расцвета греческой мысли. И с Крестовых походов датируется начало европейского возрождения. На три последующих века они определили мировые торговые и морские центры. Марсель, Генуя и Венеция – порты, из которых отправлялись крестоносцы, – превратились в большие города. Там были построены постоялые дворы для паломников. Полицейская служба на Средиземном море обеспечивалась военными орденами – рыцарями ордена Святого Иоанна Иерусалимского и тамплиерами, которые строят большой христианский флот и создают первую международную армию. И начиная с XII в. тамплиеры защищают Прованс от сарацин; там еще и сейчас можно найти развалины замков ордена. В самой же Франции непосредственным результатом Крестовых походов стало ослабление феодализма в пользу монархии. Большое число знати разорилось, подготавливаясь к походу в Святую землю; многие не вернулись оттуда. Такое ослабление военного класса было на пользу королю и населению городов.

Второй крестовый поход. Осада Тира. Французская миниатюра. XIII в.

4. Третьим важным событием XI в. является возрождение городов и формирование во Франции третьего сословия. В темные века анархии не все римские города погибли, но они потеряли свое значение и свою независимость. Муниципальная система перестала функционировать; только несколько старых городов были спасены епископами, и они же стали их сеньорами. Но родились новые укрепленные города с торжищами, и жителей этих бургов (bourgs) стали называть буржуа (горожанами). Находившиеся под защитой замков бывшие villas превратились в маленькие городки (villes), где проживали купцы. Поначалу, по мнению их сеньоров, эти купцы ничем не отличались от всех остальных мананов (зависимых крестьян). Но им было объединяться легче, чем земледельцам, и они организовывали религиозные братства и гильдии по ремеслам. Защищаясь от пиратов и разбойников, они путешествовали флотилиями или группами. Принципом каравана в силу необходимости является принцип объединения. Город вырабатывает свои правила и выбирает своих руководителей. Он стремится получить свою хартию и свои свободы (то есть привилегии). Это движение было общим для всей Европы того времени. Впереди оказались германские и итальянские города, потому что они были богаче и процветали. В бывших римских городах на юге Франции оживляется старинное муниципальное управление. В таких же городах на севере создаются коммуны, приносящие присягу городу. Иногда (как это случилось в Лане) движение за эмансипацию коммун принимает революционный оттенок. Но это, конечно, исключение. Городской купец полностью признает феодальный порядок, он только требует считать себя его составной частью и хочет, чтобы город воспринимался как коллективный сеньор. Король поощряет коммунальное движение, потому что права на рынок представляют для него источник существования. Возрождение европейской торговли начинается в Венеции и во Фландрии, где располагаются центры морской торговли, в первом случае – с Востоком, а в другом – со Скандинавией и с Англией. Позднее на полпути между Венецией и Фландрией, в Шампани, открывается ярмарка обмена товарами, которая способствует обогащению и других французских городов. Многие епископы и сеньоры предоставляют в своих землях привилегии горожанам на полюбовных началах, чтобы способствовать росту числа их жителей, которые будут нести повинности и создавать ополчение.

5. В других странах у городских коммун была более удачная судьба. В Германии города Ганзейского союза превратились в независимые республики, такие же как Флоренция, Милан и Венеция в Италии. В Англии в процессе создания палаты общин горожане присоединились к рыцарям и вскоре стали управлять страной бок о бок с лордами. Во Франции жители городов увеличивают свое богатство и реальную власть. Из их среды выходят советники государей, судьи парламента,7   О французских парламентах (судебных палатах) см. ниже.

[Закрыть] литературные гении. Но они все так же будут оставаться отдельным классом, который дворянство и Церковь будут рассматривать как более низкий, и именно неудовлетворенность третьего сословия и приведет к революции 1789 г. В XI и XII вв. новый класс горожан опирается на короля и, как только это оказывается ему по силам, начинает поддерживать короля в его борьбе против феодалов. Людовик VI Толстый (1108–1137) – это поборник справедливости, который прежде всего стремится поддерживать свободные связи между королевскими и епископскими городами. Он разрушает до основания те замки, сеньоры которых запрещают свободное передвижение по дорогам, и обуздывает тех феодалов-самодуров Иль-де-Франс, которые обирают купцов и грабят аббатства. Людовик VI стал защитником «кутюмы французов» от наступления на нее сеньоров. Аббат Сугерий, министр Людовика VI, восхваляет его за то, что он защищает церкви, помогает бедным и несчастным, охраняет мир в королевстве. «Всем известно, – говорит Сугерий, – что у королей длинные руки…» Это совершенно новое представление, так как никому бы и в голову не пришло сказать о первых Капетингах, что их власть простиралась далеко. Новая королевская власть уважает независимость феодальных сеньоров только лишь в пределах их доменов. Но она ставит себя выше всех местных властей, когда речь идет о поддержании порядка, справедливости и мира. «Королю не пристало нарушать закон, потому что и король, и закон черпают свой авторитет из одного и того же источника», – пишет Сугерий. Иначе говоря, король Франции начинает играть в своей стране роль человека, исправляющего несправедливости. Он все так же остается первым среди феодальных сеньоров, сюзереном над сюзеренами. Но он и помазанник Божий, король Божьей милостью. Вскоре ему уже нет надобности напоминать о своем сакральном статусе, чтобы оправдать свою власть в глазах французского народа. Основой новой монархии явилась защита ею закона. Появляются города, которые, стремясь освободиться от тирании своих собственных городских магистратов, просят короля взять их в прямое управление. И вот так – выдают ли короли городам хартии, вмешиваются ли как посредники между городами и их сеньорами или посылают в города своих прево – возникает сотрудничество их с буржуазией.

6. Людовик VI, сластолюбец и обжора, умер молодым, «настолько измученный своим брюхом, что жир доконал его» (цит. по А. Люшеру). Он успешно женил своего сына на Алиеноре Аквитанской, которая в качестве приданого принесла королю Франции весь юго-запад вплоть до Пиренеев. К несчастью, этот союз был недолгим. Людовик VII обладал рыцарскими чертами: набожностью и любезным простодушием. С обворожительным видом он говорил одному англичанину: «Ваш государь не знает ни в чем недостатка. Золото и серебро, драгоценные камни, шелковые ткани – все у него есть в изобилии. Мы же во Франции живем хлебом, вином и чувством удовлетворенности…» Но королева Алиенора не разделяла его «чувства удовлетворенности». Она тосковала по своим аквитанским трубадурам и с презрением говорила о своем набожном супруге: «Я вышла замуж за монаха, а не за короля». Король совершил ошибку, взяв ее с собой во Второй крестовый поход в Святую землю. Там она вела себя отнюдь не как святая, влюбилась в красивого раба-сарацина, и ее пришлось увозить силой из Антиохии. Мудрый аббат Сугерий советовал королю запастись терпением: «Что касается королевы, вашей супруги, я придерживаюсь того мнения, что вы должны скрывать недовольство, которое она вам причиняет, до тех пор, пока вы не вернетесь в свое государство, где сможете спокойно освободиться от этого и других неприятных дел…» Но после смерти Сугерия развода уже нельзя было избежать. Алиенора, женщина бурного темперамента, страстно влюбилась в графа Анжуйского Генриха Плантагенета, крепко сбитого юношу с бычьей шеей и рыжими, коротко стриженными волосами, обладавшего вулканической силой и манерами соблазнителя. Она вышла за него замуж и принесла в качестве приданого Лимузен, Гасконь, Перигор и все герцогство Аквитанское. Таковы были нелепые последствия переплетений личных и феодальных отношений: женский каприз мог расчленить целую империю. У Генриха (в наследство от его матери Матильды) уже было герцогство Нормандское; от отца он получил Мэн и Анжу. После своей женитьбы он стал во Франции гораздо более могущественным, чем французский король. Когда в 1154 г. он стал к тому же еще и королем Англии, то возникла угроза, что анжуйская империя поглотит Францию.

iknigi.net


Смотрите также